Музыка падших богов. Ч. 1. Гл. 4 - 6

Глава 4

Кузьма очень страдал последние месяца два. В его жизни произошла настоящая катастрофа. Хотя правильнее будет сказать - происходила. Ежедневно, просыпаясь, он смотрел на часы и видел, что они показывают 11:11. Кузьма уже и будильник ставил, и чего только не пробовал, не помогало. И вообще, стоило Кузьме на часы посмотреть, они то 12:21 покажут, то наоборот 21:12, а то и вовсе 22:22 или еще какое-нибудь непотребство. Эти ужасные цифры вносили колоссальную дисгармонию в ранее столь безоблачное существование этого несчастного мужчины. Наконец Кузьма не выдержал - он разбил о стену все имевшиеся в доме часы, а затем разбил о ту же стену собственную голову.
Негативное влияние часов на психическое здоровье человека (мужчина разбивает голову о стену, вокруг валяются разбитые часы, они показывают 11:11, 22:22, 12:21).
Нос, Еж и Ганс прибыли на вокзал. Ганс собирался отбывать в свой немецкий город-герой, Еж собирался поехать просто куда глаза глядят, Нос же приехал просто за компанию. Пока Ганс брал себе билет до Берлина, Нос и Еж поняли, что если в ближайшее время им не удастся помочиться, получиться нехорошо. Они отправились за ближайший угол, сделали свое дело и решили выглянуть за забор на железнодорожные пути, там они увидели поезд. Поезд вот-вот должен был отойти в какой-то Богом забытый украинский городишко. Пассажиров поезда провожали друзья, знакомые, сестры, любовницы и другие родные и близкие, машиниста же не провожал никто. Пассажирам совали в руки свертки с колбасой и водкой, гладили по голове и называли всякими нехорошими словами, машинист же сидел себе одинокий и мрачный и жевал бутерброд с несвежим салом. Такой несправедливости Еж и Нос перенести не могли. Как же это так, всех провожают, а машиниста - нет. Они тут же начали кричать о важности профессии машиниста, о том, какие подвиги совершает этот мужественный человек, перевозя ежедневно сотни человек, как несправедливо к нему капиталистическое общество. Машинист дожевал бутерброд и занялся делом, поезд тронулся. Нос и Еж помахали еще некоторое время руками и удалились с чувством выполненного долга.
Долг перед машинистом (поезд, машинист в кабине жует бутерброд, на заднем плане двое молодых людей машут руками).
Нос и Еж торжественно шествовали по асфальту в замечательном расположении духа после распитых пары бутылок портвейна. Единственное, что их смущало - несмотря на выпитый портвейн, было довольно холодно. Поэтому курить они расположились в метро, недалеко от входа. И вот какая картина предстала пред их глазами. На лестнице, ведущей в подземку, стояли в художественном беспорядке пустые бутылки. Какой-то веселый подвыпивший парень сообщал прохожим, что это тест на трезвость, и надо пройти, не зацепив ни единого препятствия. Большинство людей этот тест проходили, что весьма удивительно для субботнего вечера. В уголке сидела парочка бомжей и веселилась от души. Еж и Нос тоже веселились от души. Докурив, они решили помочь потешнику-тестировщику и пошли на улицу за новыми бутылками. Холодно не было. Друзья были заняты делом. Бутылок, правда, в округе оказалось немного, но свой посильный вклад они внесли. Затем Нос и Еж стали спускаться, а бомжи продолжали веселиться. Тест был пройден.
Бутылки (двое парней лавируют между бутылками на входе в метро, на заднем плане смеются от души парочка бомжей и нетрезвый молодой человек).
Иван пребывал в чудесном расположении духа. Сегодня он получил зарплату, большая часть коей была уже пропита с коллегами. Приятно возвращаться домой, когда в желудке твоем консервированная рыба, которая с улыбкой на дохлом рыбьем лице плещется в употребленной недавно водке "Люботинн", а вокруг весна.
Иван шел по улицам своего горячо любимого города, любуясь тающим снегом, свежеуложенным асфальтом и радующимися весне гражданками.
Внезапно ему захотелось закурить. Так как курить на ходу Иван не любил, он отошел в сторону, к стене здания, дабы не заграждать дорогу, остановился, вытащил из пачки сигарету, чиркнул спичкой и с наслаждением затянулся. И миг спустя ему на голову свалился кирпич.
Минздрав предупреждал (кирпич, падающий на голову мужчине с сигаретой)
Девушка, идущая по лесу, ассоциировалась с мотыльком. Сравнение довольно пошлое, однако уместное. Она как будто бы не шла, а порхала между деревьев. Одета была девушка в легкий сарафан, голову ее украшал венок из полевых цветов. Обуви не было. Девушка шла босиком по дороге, усеянной камешками, сучьями и тому подобными вещами, способными сильно затруднить такое передвижение. Увидев это, подумать, что она летит, могли бы даже те, кому ранее подобная мысль в голову не приходила. Тут и поэтом быть не надо.
Девушка сама не знала, куда она идет, но не могла не идти. Словно какая-то сила тащила ее. На душе было легко и радостно. Глаза этого удивительного существа женского пола светились уверенностью, что на пути ее ожидает что-то волшебное, замечательное. Ожидания не были обмануты. Выйдя из лесу, девушка увидела огромное поле роз, никогда в жизни не видела она ничего прекраснее. Лишь одна деталь смутила девушку: невдалеке от нее стоял грязный старик в лохмотьях и блевал.
Поле роз (блюющий старик посреди поля роз).
 – Сюжеты готовы. Их вполне достаточно, надолго хватит. Пора приступать к работе,  – подумала Ольга.
 Ольга была художницей. Хотя она могла бы стать неплохой писательницей, это не интересовало ее. По мнению Ольги, художник стоял выше литератора. Ведь сочинить хорошую историю - не проблема. А вот отобразить ее содержание в одном лишь моменте, чтобы уловить его можно было, не тратя много времени, а лишь бросив взгляд - вот что такое настоящее искусство. Поэтому писателей Ольга хоть и уважала, но считала недохудожниками и смотрела на них несколько свысока.
Обстановка комнаты, в которой происходило действие, была довольно необычна. Она состояла из ковра, матраса с пледом, мольберта и цветного ксерокса в углу. Ольга была ярой противницей всяческих излишеств, в комнате было только то, без чего невозможно было обойтись. А как же ксерокс - возразите вы?
   Ксерокс также был довольно важным элементом убранства, вторым после мольберта, пожалуй.
Как уже было упомянуто выше, Ольга занималась живописью. В принципе, у нее было все необходимое для занятия любимым делом. У нее были рисовальные принадлежности, мольберт и квартира, служившая одновременно студией. Умение рисовать давало ей заработок, которого вполне хватало на жизнь. Немного - скажете вы? Но ведь у некоторых великих творцов и того не было, а излишеств, как уже говорилось ранее, художница не признавала.
Единственной проблемой была популяризация плодов творческой деятельности. Стоять и продавать картины у станции метро "Исторический музей" Ольге не улыбалось. Это было ниже ее достоинства.
Но выход был найден. Здесь и сослужил службу ксерокс. Закончив работу над полотном, Ольга размножала его на ксероксе. Затем, стараясь не попасться на глаза добропорядочным гражданам, они бродила по городу и расклеивала копии своего нового творения в наиболее людных местах. Никаких сторонних надписей, ничего подобного - это не могло не привлечь внимание. Люди не могли не заинтересоваться происхождением этих плакатов. Ведь не может не удивлять, что вместо рожи очередного кандидата в органы антинародной власти они видят на столбах произведения современного искусства. Их ксерокопии к тому же. Представители всевозможных политических движений искали во всем этом какой-либо политический подтекст, нанимали лучших специалистов для распознания скрытой рекламы. И ведь специалисты ее находили, они честно отрабатывали свои деньги, надо найти - найдут, это их прямая обязанность, не так ли? Несмотря на то, что сей факт не предавался огласке долгое время, надежды Ольги насчет заинтересованности в данном факте телевидения и других средств массовой информации оправдались. Хотя когда те самые политики усилиями злополучных специалистов в области пиара начали производить что-то подобное, затея утратила смысл. Впрочем, я и так слишком забежал наперед. Скажу только, что рекламная капания художнице удалась, но речь не об этом.
Ксерокс, впрочем, служил не только для рекламы Ольгиных эпохальных полотен. Его также использовали харьковские фашисты для издания своих харьковских фашистских газет и листовок. Надо сказать, эти ребята были просто помешаны на конспирации. Каких только приемов они не изобретали, любая разведка позавидует. Они изобретали собственные языки, обменивались письмами с непонятными никому шифрами и пометкой "перед прочтением сжечь" и.т.д. и.т.п.. Даже основной их точкой сборки был наркоманский притон, хотя наркотиков никто из них не употреблял принципиально. Конечно, в наркопритон могла в любой момент нагрянуть милиция, и, увидев, что фашисты не принимают наркотиков, их бы приняли за распространителей... Но об этом никто не думал, слишком уж романтичные люди.
Так вот, собственной типографии у фашистов не было, и они просто-напросто верстали свою прессу на компьютере и размножали на ксероксе. Пользоваться легальными ксерокопировальными аппаратами они остерегались по вышеописанным причинам. Глупо, конечно. Как писал кто-то из великих мудрецов древности, Маркс, кажется, капитализм сам продаст нам веревку, которой мы его удавим. Или что-то в этом роде, смысл налицо в любом случае. Ты платишь свои деньги и получаешь все, что захочешь. Хоть рабов.
Ольга всегда была рада фашистам. Это были весьма интересные ребята, у которых при себе всегда были хорошие алкоголесодержащие напитки и масса интересных историй из жизни. Наша героиня нередко брала сюжеты для своих произведений из жизни, пожалуй, почти так же часто, как и выдуманные.

***

Ольга сидела на диване и курила "Герцеговину флор". Непонятно, где она доставала эти папиросы. Во всем городе даже "Беломора" в продаже нет, а у нее - любимые папиросы Сталина. Ольгины знакомые уже долгое время вынашивали план ее похищения и выяснения под пытками тайны происхождения папирос. Но все как-то руки не доходили, а сама художница молчала аки немой партизан в плену у фрицеоккупантов.
Так вот, Ольга сидела на диване, курила и обдумывала один сюжет. Это был один из очень немногих случаев, когда она даже представить себе не могла, как изобразить все это на холсте. Сюжет был из жизни, но источником его, как ни удивительно, не были фашистские истории. А поведал об этом случае некий странный молодой человек татарско-славянской внешности по имени Полиграф. Полиграфу же рассказал эту историю сам ее главный герой, тоже не совсем фашист, хоть и лидер одной подпольной политической партии. Кстати, интересно было бы поподробнее исследовать современное подполье. Вот, к примеру, в начале двадцатого века в моде был революционный андеграунд, в конце его - рок-н-ролльный. Что же актуально сейчас? Трудно сказать. Какая-то полная неразбериха и разобщенность присутствует в подпольном обществе начала века двадцать первого. Ладно, не будем отвлекаться чересчур уж отвлеченно, как сказал бы один неумный человек.
Так вот, история такая. Этот знакомый Полиграфа, зовут его, кстати, Ризограф, возвращался домой в состоянии сильного алкогольного опьянения. Причем, опьянение было весьма странно проявляющимся, напоминающим чем-то укурку. Ризограф сидел в вагоне метро на дикой измене и разглядывал рекламные объявления. Он наткнулся на рекламу какого-то медицинского препарата, рекомендуемого для людей, в организме которых недостает йода. "А вдруг у меня в организме йода не хватает", - испуганно подумал Риз. Он прочитал приведенные здесь же симптомы и понял, что дела его плохи. Выйдя на своей станции, парень забежал в первую попавшуюся аптеку и поинтересовался, есть ли у них йод. Узнав, что есть, Ризограф купил баночку и пошел домой. Дома он смешал йод с чаем, один к одному, и все это выпил. Ночью было лидеру подпольной партии довольно таки хреново, ужасно сушило горло и все эти вещи. Утром же, проведя беспокойную ночь, Риз заглянул в медицинский справочник и узнал, что йод применяется для лечения сифилиса.
 –  И что мне со всем этим делать?  – Думала Ольга, уставившись на выключенный телевизор, - странная какая-то история. Ладно, придет Полиграф – у него спрошу.
Что это за имя такое, Полиграф. Странное какое то. Надо обязательно у него спросить.
Конечно, нехорошо это, прямо как на войне капитулировать, но...
Размышления ее прервал звонок в дверь. "Уж не Полиграф ли?" –  подумала хозяйка квартиры, открыла дверь и действительно увидела Полиграфа.

***

Недавно мне было видение. Согласно ему я должен сегодня посетить Ольгу, во что бы то ни стало посетить. К ней я и направляюсь, обходя лужи. Беда в нашем городе с дорогами. А Ольга - удивительная девушка. Одна из замечательнейших особей женского пола, встреченных мною на протяжении жизни. По законам жанра, я просто обязан был в нее влюбиться, но этого не произошло. К счастью, не произошло. Зато получил я еще один объект для своих исследований, с еще одним высокодуховным человеком познакомился.
Вот эта улица, вот этот дом. Я поднимаюсь, звоню в квартиру. Ольга открывает и приглашает войти, я вхожу. В глаза сразу же бросается ее новая работа - блюющий старик расположился среди роз. У девочки талант, определенно.
Предлагаю Ольге карамультук, она соглашается. В Харькове в определенных кругах не так давно появился обычай курить карамультук. Изготовляется он очень просто: берется семечка (жареная), чистится, всовывается в сигарету с фильтром. Впрочем, можно и без фильтра. Карамультук готов к употреблению. Не знаю, почему это называют карамультуком, но почему бы и нет, в конце то концов. У этого слова очень много значений, его даже как тост можно использовать. Едва ли не больше, чем у слова "хуй". Это давно уж не только вид оружия. Хорошая вообще штука, этот курительный карамультук, рекомендую.
Мы курим карамультук, Оля интересуется моим мнением об истории про Ризографа и йод. Ей интересно, как это можно изобразить.
 –  Знаешь, Ольга, – говорю, - если б я был танцором... В смысле, если б я и был художником, все равно бы ничего тебе не сказал. Не надо ничего изображать, Ризу это не понравится, он мнительный. Я тебе другое хотел предложить. Почему бы тебе не создавать картины из жизни древних? Стоит изобразить древний мир таким, какой он есть, со всеми этими сиренами, драконами, псоглавцами и так далее. Ведь современная пропаганда не учла кое-чего, гордо назвав все это вымыслом. Она не учла, что эти существа описаны в фольклоре совершенно чуждых друг другу, практически не пресекавшихся между собой культур.
 –  Я с тобой согласна,  – отвечает Ольга, изготовляя себе еще один карамультук, - полностью. Но рисовать этого не буду. Бессмысленно. Подумают, тетя перечиталась мифами и Толкином, и теперь гонит пургу. Не воспримут. И дело тут не столько для меня в общественном мнении, сколько в том, что не мое это.
Оля достает буржуазное пиво, вспоминает о моем к нему презрении и достает роганское - специально для меня. Буржуазное пиво не опохмеляет. Следовательно, это вообще не пиво.
Мы говорим о творчестве, о масскультуре, всюду сующей свои гнилые щупальца. О том, что настоящий творец вынужден в наше время зарабатывать себе на жизнь чем ни попадя. Конечно, в капиталистическом обществе деньги лежат на дороге, и достаточно порой просто взять кредит, купить себе лопату и грести их, но люди искусства редко видят эти деньги. Они недальновидны.
Мы обсуждаем, кем же лучше работать человеку искусства, в мире фантазий своих замкнутому. Издавна популярна в этих кругах профессия дворника, работа весьма творческая, на подвиги вдохновляющая и престижная под определенным углом зрения. Но сходимся на том, что лучше всего все же быть кочегаром. Единственная проблема - нет практически в нашем городе кочегаров, и в других больших и интересных городах нет. Остается завидовать тихо Виктору Цою, этому Джону Леннону закатывающегося советского общества. Оля вспоминает какую-то политическую партию, программа коей состояла в том, чтобы каждый дом оборудовать котельной. Хорошо, конечно, было бы, но в общем, если честно, мне пофиг.
Я не особенно склонен говорить, но все же описываю все преимущества профессии сторожа. Сторож, он просто сидит, прислушиваясь к тишине или к музыке в наушниках. Еще он может жрать бутерброды и запивать их кока-колой, выходить курить может, если повезет. Но самое главное  – сторож может выучить наизусть все стихотворения своих любимых поэтов, читая их на вахте. И он может писать что-нибудь сам.
Мой рассказ почему-то впечатляет Ольгу, ее вообще многое впечатляет, по-моему, это ее главный недостаток. Она даже хочет нарисовать что-нибудь в тему.
 –  Тебе бы все рисовать, - говорю я.
Мы долго молчим, затем Ольга заводит разговор о заброшенных домах. Она просто обожает заброшенные дома. Благо, этого добра в нашем городе навалом, даже в его центре. У нас вообще существует традиция половину домов не достраивать, возникла она уже после развала СССР. Видимо, это символизирует так и не достроенный в нашей великой стране коммунизм.
Я ненавижу заброшенные дома, о чем и сообщаю. У меня есть на то свои причины. Не то чтобы я был очень цивилизованным парнем, фанатом Европы и женской цивилизации, просто однажды в одном из таких зданий я свалился в подвал и сломал себе ногу. Странно, обычно, когда я падаю, время как бы притормаживается, я успеваю понять, что происходит и как именно я должен падать, дабы остаться невредимым. Но в этот раз ничего подобного не произошло, виной тому не внезапность, а то ли алкоголь, впрочем, это вряд ли, то ли дело в самом доме, в его духе, я думаю, что так оно и есть. Конечно, это было увлекательное приключение. Я впервые в жизни сломал ногу, впервые в жизни меня домой провожала девушка, а не наоборот. Даже не провожала, а можно сказать тащила на себе большую часть дороги. Я был тогда в неплохом настроении и рассказывал всем, что только советский человек может сломать ногу и быть при этом чертовски веселым, и чувствовать себя легко. Еще впервые в жизни я отжимал шапку от вина, раздавившегося у меня в сумке. Тем не менее, ебал я такие приключения. Единственное, что хоть как-то помогало мне не потерять душевного равновесия, когда я лежал в гипсе, так это мое воображение. Я представлял себя великим революционером, заключенным в тюрьму. Можно было вообразить себя, к примеру, Володькой Маяковским, знакомящимся с современным искусством, или Адольфом Гитлером, работающим над "Майн Кампфом". Правда, о своей борьбе я так ничего и не написал, да и она кардинально отличалась от борьбы Адольфа. Но прошли те славные времена, времена создания великих империй, теперь у человечества другие цели, о них после. Но хоть подобные размышления и несколько облегчали мою тяжкую участь, но я не хотел бы, чтобы все это повторилось.
 – Ты становишься слишком циничным, – с обвинительными интонациями провозглашает Оля, – это не есть хорошо.
 –  Это есть похуй, – отвечаю я, –  зато я знаю, что нужно делать.
 –  И что же, интересно бы узнать?
 –  Пора покидать этот ебучий город.
 –  Зачем же? - удивляется моя собеседница, –  я люблю город, не могу без него.
 –  Нет, это город любит себя тобой. Между тем он пожирает тебя, откусывая по кусочку и питая своей голимой наркотой. Город мешает потенциальным святым стать истинными святыми, не дает своим жителям жить истинно духовной жизнью. Со всем его шумом, автомобилями, нищими и базарами.
 –  Ну, уезжай, - тихо и задумчиво произносит Ольга, –  я остаюсь, я не готова.
 –  Ты никогда не будешь готова, –  говорю я, прощаюсь и ухожу.
 Я вхожу в метро, сажусь на подземную электричку, еду на вокзал. Там я покупаю билет, долго стою и изучаю его, куря сигарету за сигаретой. Затем сжигаю билет и ухожу из города пешком. Прочь. Хватит с меня.

Глава 5

Я просыпаюсь оттого, что на меня кто-то смотрит. Мне, разумеется, интересно, кто это, но при пробуждении первейшей задачей является все же другое, а именно - вспомнить то место, на котором уснул. Вспомнив это, человек процентах в среднем в девяноста может с достаточно высокой точностью определить место пробуждения.
Итак, последнее, что я помню, так это себя самого, похмельного и злого, морщащегося от лучей рассветного солнца и покупающего билет на электричку. Нет, вру, я еще помню, как залез в вагон, зачем-то прошелся по нему несколько раз вперед-назад и сел на скамейку.
Судя по всему, я сейчас лежу на твердом сидении электрички, укрывшись газетой, как будто бы это может согреть. Когда я ложился, газеты наверняка не было, я никогда не читаю газет и покупаю их лишь изредка, перед посещением футбольного матча, чтобы подстелить. По всей видимости, какой-то сердобольный бродяга с большим опытом ночевок где попало выделил мне это своего рода бумажное одеяло из личных запасов.
В окно электрички светит солнце, прямо мне в лицо, я настолько хотел спать, что забыл задернуть занавески на окнах вагона. Ненавижу солнце. Но разбудило меня не оно, а пожилая женщина с лукошком, сидящая напротив меня и пристально на меня глядящая. Кроме лукошка в ней нет ничего примечательного, обычная бабулька, каких много в городе. Они просят милостыню в общественном транспорте и у сигаретных киосков (наверное, считается, что курят только состоятельные и успешные люди, а может быть дело в том, что курильщики, осознавая пагубность своей привычки, считают себя одной ногой в могиле и в связи с этим проще относятся к деньгам и легче с ними расстаются), ходят на базар за продуктами, играют с малолетними внуками и часами просиживают на лавочках у подъездов, отравляя жизнь соседям. В общем, выполняют свои прямые стариковские обязанности. Так вот, видно эта старуха сидела и пялилась на меня своими глупыми глазами, и от этого я проснулся. Она и сейчас смотрит на меня, не мигая, будто в гляделки сыграть хочет. Я уж совсем было собираюсь сказать, что играть с ней не намерен, но она опережает меня.
 –  Притомился, небось, внучек, - скрипучим голосом говорит старуха, – поешь вот пирожков, –  лезет в лукошко с твердым намерением меня накормить.
 –  Спасибо, – отвечаю, –  бабушка, за заботу, но я вегетарианец.
 – Но пирожки ведь с капустой! – Протестует моя спутница.
 – Это не важно, – неприязненным тоном говорю я и отворачиваюсь к окну. Старуха обижается и в скором времени уходит.
За окном проплывает станция "Харьков-сортировочная". Гляжу на часы - девять утра. Не лучшее время суток, но небо, по крайней мере, выглядит уже более или менее нормально, а вовсе не так омерзительно как ранним утром. Нет зрелища более неприятного, чем утреннее небо, особенно отвратительно небо рассветное. Поэтому я и предпочитаю утром спать, коли есть такая возможность. Сижу, размышляю о положении, в коем нахожусь.
"Да, Полиграфушка, не отпустил тебя город, – думаю, – не святой ты, каким бы юродивым себя ни мнил, каким бы психом тебя ни считали". На душе гадостно, я осознаю, что еще не готов покинуть город, сблизиться с миром духов и, возможно, даже открыть путь в другие миры. Возможно, это произойдет в будущем, хотелось бы надеяться.
Я чувствую себя просто ужасно. Я привязан к городу, несвободен. И что с того, что меня, казалось бы, никто не контролирует, и я могу делать что хочу и ходить куда хочу? Все равно я не могу уйти от города навсегда, я даже не в состоянии путешествовать пешком по стране, собирая пыль тысяч городов на своих шузах. Вот певший об этом Веня Др"кин, наверное, мог. Но он умер, забудем о нем.
Вообще-то ограничение свободы куда хуже, чем полное ее лишение. Лучше уж тюрьма, чем домашний арест. Ведь если твою свободу ограничивают, то существо, сделавшее это, обретает власть над тобой, становится твоим хозяином. Если же кто-то лишает тебя свободы – он просто ненавистный тебе пидор. С ним намного легче бороться на самом то деле, а вот бороться со своим хозяином... Здесь разные морально-этические нормы, которые трудно обойти и тому подобное.

***

Станция "Харьков-сортировочная". Ну, здравствуй, город, еб твою мать! Земля, на которую я так любил некогда возвращаться, без которой двух дней без тоски не мог провести. Я больше не люблю тебя, Харьков. Я люблю твою футбольную команду "Металлист", твои кабаки и твоих женщин, твой памятник Ленину и отдельных шизанутых жителей твоих. Но нет больше любви к тебе, о Харьков. Но я вернулся, привет, бля.
На Леваде мне делать вроде бы и нечего, надо подыскивать транспорт и ехать дальше. Метро, пожалуй, будет лучшим вариантом. Приближаюсь ко входу, спускаюсь, покупаю жетон, покупаю в киоске прессы газету. Надо узнать, что случилось в городе за время моего отсутствия. Необходимо держать руку на пульсе, скажем так. В газете - программа телепередач, анекдоты, новости спорта и какие-то конкурсы. Не худший вариант. Возможно, некоторые считают, что максимум информации можно получить из газет с объявлениями. Но я подобных изданий не покупаю принципиально. По-моему размещать объявления в газете, выставляя их на всеобщее обозрение - в высшей степени неприлично, все равно, что идти по улице без штанов, носков и шляпы. Герой фильма "Arizona dream" считал главным элементом одеяния шляпу, он говорил что-то вроде того, что если человек идет по улице совершенно без одежды, но на голове его шляпа, ему не стыдно. Ведь он не голый, он в шляпе. Мой друг детства по бассейну Миха считал главной деталью одежды носки. "Главное –  носки не забыть", - любил говорить он. И оба были в чем-то правы.
Метро – изобретение, порождающее безумие. Совершенно нормальные, порой даже чересчур нормальные во внешнем мире граждане преображаются, спускаясь под землю. Они подобно умалишенным мчатся, сметая все на своем пути, их цель - успеть на поезд любой ценой. Ничто не остановит пассажиров метро, они готовы убивать и калечить, рисковать жизнью и здоровьем, лишь бы быть первыми у поезда и, не дай Бог, не упустить транспорт и не ждать следующего. Они выигрывают минимум времени, куда больше экономилось бы, если сократить семейные ссоры. Но под землей рациональное уступает место иррациональному, ничего не поделаешь.
Разжившись газетой, минуя безумие подземки, я спускаюсь к поездам. Электричка подходит быстро и, что странно, вагон полупустой. Здесь обычно столпотворение, не мудрено - вокзал неподалеку. Да и сегодняшний день не является исключением, соседние вагоны забиты под завязку. Но мой практически пуст, в нем от силы человек пятнадцать. Наверное, не всем дано его видеть. Или же силы зла отпугивают от дверей этого вагона простолюдинов.
Я присаживаюсь на сидение и открываю газету. Просматриваю программку - интересного футбола нет. Я смотрю по телевизору исключительно футбол, поэтому не обнаруживаю ничего заслуживающего внимания и переключаюсь на новости спорта. "Металлист" опять не стал чемпионом. Что ж, перейдем к юмору. Первая страница этого раздела посвящена анекдотам про искусство. Выбираю первый попавшийся, читаю: "У американских рок-музыкантов существовала мода умирать в двадцать семь лет. Джим Моррисон умер в двадцать семь лет, Джанис Джоплин умерла в двадцать семь лет, даже Курт Кобейн и тот умер в двадцать семь лет. Один лишь Джими Хендрикс дожил до двадцати восьми. Он так этому огорчился, что взял и умер". "Странно", – думаю, перескакиваю на следующую страницу. "Эротические анекдоты". "Просыпается утром Ёбаный Пёс в своей квартире, хреново ему, совершенно не помнит, что же было вчера. Чувствует только, что его ебали. Сидит на кровати, силится вспомнить. Тут из ванной, весело напевая, выходит Ебучий Шакал. "Опять Вы ебли?" – с надеждой спрашивает Ёбаный Пёс. "Опять яя-а!" - гордо отвечает Шакал и идет ставить кофе. Ёбаный Пёс вздыхает с облегчением". "Ничего себе. Интересно, кто эту газету выпускает", - возникает мысль в моем сознании. Переворачиваю страницу - "Анекдоты про Егора Широкого". Но прочитать не успеваю - моя остановка, пора выходить.

***

"Советская". Эта станция метро нравится мне только названием. Может, потому что здесь переход на "Исторический музей". Исторический музей - место крайне мрачное и вводящее в меланхолию - кладбище всего лучшего, что было в истории человечества. Впрочем, вру, далеко не всего - только того, что допускает к существованию официальное мнение представителей нынешней цивилизации. В переходе между станциями всегда весьма людно. Тем удивительней созерцать нищих на станции - как их только не сметает толпа.
Перехожу на "Исторический музей", выбираю более-менее безопасное место на платформе. Открываю газету, читаю про конкурс на лучшую сборную мира по футболу. Интересно, по какому принципу выбирается победитель? Но поучаствовать стоит в любом случае.
Я выбираю, разумеется, свою любимую схему – четыре защитника с либеро, четыре полузащитника ромбом и двое на острие атаки. Остается только подобрать игроков под схему. Кого бы взять? Идея! Составлю сборную русского рока.
В воротах, естественно, "Аквариум". Тут налицо и уверенность, и мастерство - что еще надо хорошему вратарю. Защита: справа – "Кино", защитники правого дела, слева –  "Машнинбэнд", небольшая шестеренка, вызывающая сбой всего механизма, последний защитник –  "Ноль", ибо наглые и "на ноль", стоппер –  опытный "Машина времени". Полузащита: "Наутилус помпилиус" –  опорник, потому что надежный, справа –  "Пикник", довольно изолированные и аполитичные ребята, куда их еще ставить, слева –  представители левого искусства, "Аукцыон", разыгрывающий – креативные "Звуки Му". Ну и в атаке разрывные "Гражданская оборона" и "Агата Кристи". Остался лишь запас. Ну, тут лишь субъективное тренерское мнение. "Зоопарк" – запасной вратарь, "Би-2", "Крематорий", "Чиж и Co", "Торба на круче" –  на подмену немолодому ВИА Летова, мастер нестандартных решений "Ногу Свело" и "Алиса", как же без нее?
Все. Достаю из кармана ручку, записываю на руке адрес издательства, бросаю газету нищему –  пусть почитает, скучно ведь чуваку, впихиваюсь в поезд.

***

Выхожу на станции "Университет". Она названа так не зря - поблизости действительно наличествует университет, куда я и направляюсь. Начало июня, пора вступительных экзаменов, в этот период в здании университета можно приобрести конверт и марку, что я и делаю. И практически сразу использую покупку по назначению - быстренько пишу на листе бумаги свой вариант футбольной сборной, вкладываю бумажку в конверт, запечатываю, наклеиваю марку и пишу адрес.
Дело сделано. Осталось только найти почтовый ящик и опустить туда письмо. Впрочем, далеко ходить не потребуется, рядом Госпром, там есть ящик. Кроме того, пора бы позавтракать, а неподалеку располагается замечательная пиццерия. Как раз по пути.
Бросив по пути конверт куда следует, я покупаю в киоске бутылку пива и направляю свои стопы к пиццерии. Отоварившись там пиццей, опускаюсь на скамейку. Довольно поздний завтрак. Обычно я, правда, не завтракаю вообще, но сегодняшнее утро принесло мне голод. К чему бы это?
Предаваясь таким вот раздумьям, я неспешно поглощаю пиццу, запивая ее пивом, наслаждаюсь прекрасным летним днем и начинаю осознавать, что и в городской жизни есть свои прелести. Но спокойствие мое длится не долго. Внезапно перед глазами предстает довольно странное зрелище - из пиццерии через заднюю дверь выходит служащая с огромным черным полиэтиленовым мешком в руках. В таких мешках как правила упаковывают мертвецов. И пакет, надо сказать, не пустой. И форма его напоминает человека. "Блядь, да это ж труп! - доходит до меня, - эта ужасная женщина умертвила очередного несчастного студента, не сумевшего расплатиться за хуевые жареные пирожки с картошкой, и теперь собирается избавиться от трупа. Интересно, как это она шагает с такой легкостью? Ведь труп, поди, штука тяжелая". И действительно, эта сучка несет труп несчастной жертвы с такой легкостью, будто он невесомый. Видимо она совершенно потеряла чувство реальности, и безумие придает ей сил.
Пронеся мешок с телом несколько шагов, она останавливается и принимается с остервенением впихивать свою ношу в урну. И это убийце, в конце концов, удается, после чего она возвращается на место работы. Ну не дура ли? Здесь же скоро куча ментов будет, а свидетелей, однако, десятка два наберется. Хотя... Я обнаруживаю, что кроме меня на происшедшее внимания никто не обратил. Такое впечатление, что каждый день официантки из пиццерии кого-нибудь лишают жизни и выбрасывают останки в урну для мусора... Но как бы то ни было, несмотря на то, что окружающие продолжают увлеченно общаться и поглощать свою еду, кто-то должен же был что-то заметить и доложить куда положено. А значит, милиция прибудет с минуты на минуту, пора скрываться. Я в один глоток вливаю в себя оставшееся пиво и, оставив часть пиццы недоеденной, покидаю место происшествия. И я дохожу уже почти до проспекта Ленина, как вдруг взгляд мой падает на камень у дороги и мир окончательно переворачивается с ног на голову.
Этот камень установлен здесь в память о какой-то битве. Присмотревшись, я осознаю, что дата на камне – 2001 год. Какая битва могла здесь случиться в двадцать первом веке, в эру повального пацифизма и матриархата? И тут до меня доходит.
Кто сказал, что в сорок пятом мы выиграли войну? В школе нас могут учить чему угодно, телевизору тем более верить нельзя. Ветераны войны... Не так уж и много их осталось. Да и подозрительно похожи участники боевых действий друг на друга. Они зазомбированы!
Получается, это не наши взяли Берлин, а нацисты Москву. Они среди нас. Они одурманивают нас и потихоньку уничтожают, незаметно, одного за другим. Вот этот мужик, к примеру – окидываю взглядом человека, идущего навстречу – лицо типично арийское, это враг. Нет, смотри в другую сторону, нельзя подавать вида, что ты что-то знаешь.
Успокойся, Полиграф. Купи кока-колы, сядь на лавочку, расслабься. Взгляни на прохожих, совершенно нормальные советские лица. У тебя же дед воевал, ты веришь своему деду, не правда ли? Да и ведь американцы тоже считают, что нацизм побежден, и англичане, и французы. Не могут же они обманывать целый мир. Что с того, что ты никогда не был за границей? Ты знаком с их искусством. Ты разговаривал с людьми, которые были там. Не могли нацисты все подделать, слишком уж это сложно...
Внутренний голос несколько успокаивает меня, я покупаю бутылочку кока-колы, напитка приятного, успокаивающего и творчески стимулирующего. Сажусь на лавочку, делаю глоток. Все нормально. Бросаю взгляд в сторону дороги. Нормальные советские лица?
Вот этот мужик, явно врач, их нетрудно отличить, профессия накладывает отпечаток, внешность – Ганнибал Лектор. Как две капли воды похожи. Наверное, тоже людоед. А что это он несет? Пакет какой-то, что в нем?
Чьи-то ноги, он расчленил труп в компании товарищей-людоедов, они поделили то, что когда-то было человеком между собой. Этому достались ноги – он у них, по всей видимости, в авторитете. Какая хищная улыбка! Скотина. Ладно бы он сейчас думал о своем обеде, как будет жрать эти ноги. Поджарит их. Или он предпочитает сырое мясо? Будет рвать плоть зубами, наслаждаясь вкусом крови. Так нет же - он явно помышляет о том, чтобы схавать кого-либо еще. Например, вот эту девченку...
Ну и пусть. Типичная нацистка. Пора отсюда валить, однозначно. Я отрываю зад от скамейки, выбрасываю бутылку и ухожу. Несколько часов я петляю по городу в полувменяемом состоянии.

***

Выхожу на пустырь. Перед моими глазами возникает такая картина: десяток псов сидят строго на одной линии и испражняются. Выражения морд у них весьма несчастные. Завидев меня, собаки поднимаются, перестраиваются в колонну и убегают трусцой прочь.
Похоже, это и есть конечный пункт моего сегодняшнего путешествия. Пустырем я назвал это место чисто условно. Не подумайте, что это какое-нибудь огромное открытое пространство где-то, где непонятно, находишься ли ты на окраине города или же далеко за его пределами. Место, в котором я сейчас нахожусь, является ничем иным как просто пространством между жилым пятиэтажным домом и бывшим детским садом, в здании которого ныне располагаются какие-то малополезные конторы, входящие в бюрократический аппарат нашего несправедливого капиталистического государства.
На земле вокруг много мусора и собачьего дерьма и немного дерьма человечьего. Людям здесь справлять нужду не с руки - кто-нибудь из жильцов может не вовремя выглянуть из окна и, если он не признает свободы человека срать где душе угодно, все испортить. Лично я никогда бы не стал испражняться на этом пустыре, я здесь разве что проблевался разок, когда из школы пьяный шел. Но это давно было.
Данная территория заслуживает названия пустыря в первую очередь потому, что она никем, кроме собак, практически не используется и располагается здесь впустую. У нас ведь цивилизация людей, а не собак, не так ли? Впрочем, когда-то это место казалось мне полезным, но было это недолго и очень давно, в детстве, еще задолго до того как я начал возвращаться из школы нетрезвым.
Это был старт моей карьеры бытового анархиста. Тогда среди людей моего возраста было модно носить с собой спички. Что с ними делать наверняка никто не знал. Иногда ими поджигали петарды, но редко, так как петарды были далеко не всегда. Но как немного для счастья нужно детям. Хватало и спичек. В основном мы их втупую жгли где попало - во дворах, в детских садах, в родной школе. Я тогда еще не слышал песню "Rammstein"а "Feuer frei", да, скорее всего, и не было тогда такой песни в видимом мире, но огонь вызывал у меня ассоциации со свободой, тут уж ничего не поделаешь.
Складывалось так, что все время кто-то мешал нашей невинной забаве со спичками - дети, учителя, старушки на лавочках. И однажды в поисках подходящего места для освобождения огня мы нашли этот пустырь. Но радость была недолгой. Из окна вскоре выглянула какая-то глупая пьяная женщина и прогнала нас, сказав, чтобы шли жечь спички на пустырь, а здесь люди живут. Мы хотели спросить, что это за люди, и где же мы находимся, как не на пустыре, но почему-то не спросили. Просто молча дуру прокляли и ушли.
Да уж, занесло меня. Не сомневаюсь, что это не случайно, но что я могу найти на этом замусоренном пустыре? Пессимизм уж совсем было начинает овладевать мною, как вдруг я вижу приближающуюся женскую фигуру. Она как будто бы не идет, а парит над горами дерьма и сора. Когда женщина приближается, я вижу, что это Грэйс Слик, она молода и прекрасна. Та самая божественная Грэйс Слик, что вдохнула жизнь в до того весьма среднюю группу "Jefferson airplane".
 –  Почему ты такая молодая, Грэйс? – Спрашиваю я.
Она ничего не отвечает, лишь подмигивает мне и улыбается. Грэйс подходит, берет меня за руку и куда-то ведет. Мы обходим дом и в соседнем дворе я вижу воздушный шар. Моя спутница подводит меня к шару. Ничего не остается, как просто влезть туда и обрезать держащие его тросы. Я медленно взлетаю над городом, еще не зная, куда унесет меня это транспортное средство. Это мой первый опыт воздухоплавателя, первый полет. Шар уносится в небо, и некоторое время я еще вижу машущую рукой Грэйс.

Глава 6

Приключения продолжаются, я лечу на воздушном шаре над облаками и чувствую себя жителем неба. Мой воздухоплавательный аппарат уютен и надежен, стены и пол корзины обиты чем-то мягким, в качестве балласта присутствуют две наковальни, когда шар начнет снижаться, можно будет бросать их на головы жителей земли. Если я буду в это время пролетать над Госпромом, есть вероятность, что попаду четко в голову губернатору моего города Арсену, занимающемуся всяким непотребством на крыше этого величественного здания. Все складывается как нельзя лучше. С провиантом проблем возникнуть не должно, подо мною облака, а ведь любому нормальному советскому человеку с детства известно, что они представляют собой кисель. Так говорил герой книжки Николая Носова Незнайка, а этот малец был мудр не по годам.
Мимо меня пролетают голуби, трудолюбивые птицы изо всех сил машут крыльями, стремясь как можно скорей доставить доверенную им почту. Сверху периодически осыпаются листья с небесных деревьев. Мне, разумеется, хотелось бы вкусить их плодов, но возможности воздушного шара, к сожалению, ограничены, на такую высоту ему не взлететь.
Мимо меня проплывает "Летучий голландец". Это судно в последние годы окончательно потерялось в пространстве, оно плавает по небесным просторам и ищет океан, или хотя бы море. Корабль удаляется в направлении Кривого Рога, что ж, поговаривают, в этом городе есть Криворожское море, скрытое от глаз непросветленных посредством чего-то неведомого.
"Слепой не увидел, как море над лесом в стакане пылало у водки-реки, а в лодке сидели два пьяных балбеса и в сторону леса по небу гребли. По небу гребли... По небу гребли..." - доносится песня авторства Хвоста. Мимо меня движется деревянная лодка, в лодке двое, они гребут, рассекая веслами воздух. Я не могу не удивиться и не воскликнуть в порыве любопытства:
 –  Ребята, вы кто?!
 – Мы - воздухоплаватели,  – с гордостью отзываются мужчины, замедляя темп гребли, - мы плаваем по воздуху.
 – А правда ли, что существуют звездоходы, которые ходят по звездам?  – задаю давно интересующий меня вопрос.
 – Да, они ходят по звездам и гадят, бля, на эти звезды. Не будем вдаваться в подробности.  – Отвечают мне воздухоплаватели. Затем они, ссылаясь на занятость, прощаются и желают мне приятного путешествия.
 – Удачи, товарищи!  – кричу я и машу им рукой. Лодка уплывает вдаль.
Странно, что здесь, над облаками, где можно лицезреть столько чудес, совсем нет музыки. Признаться, мне ее немного не хватает. Есть, правда, и одно преимущество - невозможность встречи с музыкальными гопниками. Однажды я с ними едва не столкнулся.
Дело было одним погожим осенним днем. Телефонный звонок оторвал меня от размышлений о футболе и направил в госпромовскую столовую, место встречи харьковских фашистов. Там я должен был встретиться со своими друзьями, среди которых наличествовала тетя Галя, заслуженный повар Столицы Мира. Тетя Галя замечательная девушка, но есть у нее один существенный недостаток - любовь к музыке группы "Мельница". И в этот светлый день я как раз записал ей музыку вышеупомянутой группы и стремился поскорее избавиться от оной записи. Я даже отослал сообщение одному из своих друзей, гласившее, что если тетушка будет порываться уйти до моего прибытия, ее необходимо привязать к стулу. Причем, желательно так, чтобы на него невозможно было сесть. Что может быть для повара хуже невозможности сесть на стул?
Дорога в столовую была нервной - я остерегался встречи с музыкальными гопниками. Представьте себе: встретили бы они меня в пути и спросили бы:
 – Адептом какой музыкальной идеологии ты являешься?
 – Я рок-н-ролльщик!  – Гордо и честно ответил бы я.
 – Ах, рок-н-ролльщик,  – иронично сказали бы гопники,  – а почему же у тебя в кармане диск с записью "Мельницы"?
Боюсь представить, что бы тогда было, но, к счастью, все обошлось. И вот - сейчас я в небе на воздушном шаре. Решаюсь взмыть ввысь, сбрасываю наковальни за борт. Надеюсь, падут они праведным гневом на головы врагов моих. Шар поднимается все выше и выше, возможно, мне удастся взлететь до самых Рок-н-ролльных Небес. Но нет, не судьба.
Сценарий стандартный  – на шар садится ворона. Она клюет оболочку, проделывая в ней прореху. Газ выходит, я начинаю снижаться. Внизу виднеется какая-то постройка из дерева. Интересно, кому в голову пришло создать нечто подобное на такой высоте?

***

Я приземляюсь на деревянную площадку, к счастью, без неприятных последствий для организма. Шар окончательно сдувается, кое-как выбираюсь из корзины, технично приземляюсь на задницу. Отряхиваюсь и, потирая ушибленное мягкое место, осматриваюсь. Несмотря на происшедшие со мной за последнее время чудеса, удивляюсь - это никак не укладывается ни в общепринятую, ни в мою схему мира.
Огромная деревянная площадка расстилается подобно деревянному морю, конца-края ей не видно. Это напоминает убогую большую деревню, вокруг - постройки из бревен. Качество древесины невероятно высокое, неземное: постройке явно много лет, но ни в едином месте не подгнивает. Полное отсутствие флоры; особенно удивляет население. Жители сего несчастного края напоминают людей, но за плечами их облезлые крылья. Похожи на ангелов, но ангелы представлялись мне величественными существами. Ну, не то, чтобы величественными, но, особенно после фильма "Догма", достаточно веселыми. Эти же выглядят жалко. У них измученные лица, одеты они в лохмотья, коими побрезговали бы даже бомжи из стран, более бедных, чем Украина. Несмотря на наличие крыльев, существа летать похоже не умеют. Они медленно передвигаются на своих двоих между постройками, совершенно беспорядочно, устремив вдаль полные грусти взгляды. Почти не общаются между собой, иногда собираются по двое или по трое, перебрасываются фразами, шепчущими тихими голосами, надолго умолкают, затем еще две-три фразы, разговоры длятся недолго, несмотря на длинные паузы. Да и о чем им говорить? О футболе? О бабах? Вряд ли. Но особенно неприятно поражает другое - они периодически кое-как расправляют грязные крылья со слипшимися перьями, трясут головами с жирными кудрями и хлопают крыльями, силясь взлететь, не поднимаясь при этом над землей ни на сантиметр. Ангелоподобные существа напоминают домашних гусей, у которых умер хозяин.
При виде меня в глазах здешних обитателей появляется какой-то слабый огонек, похоже на то, что мое появление внесло некоторое разнообразие в их скучное существование. Вперед выдвигается личность с длинной белой бородой, видимо, их старейшина, говорит, обращаясь ко мне:
 – Приветствуем тебя, о, потомок Адама и Евы, в нашем краю. Давно собратья твои не гостили у нас.
 – Здравствуйте. А вы, простите, чьи потомки?
 – Мы падшие ангелы, Господом ниспровергнутые в это гнусное место за провинности тяжкие.
 – А, интересно,  – вы уже поняли, что это не из вежливости я так говорю, действительно интересно,  – а как вы здесь живете? Питаетесь чем?
 – Мы, сын человеческий, не едим. Ангелы не едят
 – А что вы вообще делаете?  – Задаю несколько бестактный вопрос.
  – На небесах мы выполняли поручения Господа нашего, в свободное время же порхали да музицировали. Но поручения исполнялись нами плохо, и осерчал на нас Бог, отобрал инструменты наши и ниспроверг в сей пустынный край. Ныне же скорбим мы о тяжкой судьбе своей.
Возможно, в другое время я заинтересовался бы жизнью на небесах и тому подобными вопросами, ответы на которые с удовольствием узнал бы всякий человек, сохраняющий в душе своей хоть немного веры в Бога. Но мысли мои были заняты другим - перспективой голодной смерти. При всей своей ущербности, ангелы выглядят довольно крепкими, вряд ли мне удалось бы питаться ими. А больше как бы и нечем. Впрочем, вскоре мой бородатый собеседник приподнял мне настроение, испорченное до невозможности перспективой предстоящих мучений. Хотя начало истории, рассказанной им, не вселяло оптимизма.
Оказалось, я был не первым человеком в этих краях. До меня здесь побывал экипаж одного самолета, считающегося на земле пропавшим без вести. Самолет сломался и, с трудом дотянув до места обитания падших ангелов, заглох. Пассажиры его серьезных телесных повреждений не получили, но радости им от того было мало - вскоре все они дали дуба. Некоторые покончили жизнь самоубийством, спрыгнув вниз с края деревянной площадки. Остальные тоже убили себя, но мазохистским способом - остались здесь смиренно погибать от голода и жажды, проводя долгие и несчастливые часы в молитвах.
История, согласитесь, грустная. Но, оказалось, есть у нее продолжение, вселяющее в меня надежду. Дело в том, что современные падшие ангелы  – народ, довольно слабый духом. Но не все, хотя исключение, пока, имеется лишь одно.
Ангел с простым русским именем Афанасий резко выделяется из толпы собратьев  – он не желает мириться со своим ущербным положением. Он решил отомстить Богу.
Уже было сказано, что крылья у ангелов были подрезаны, соответственно свободы передвижения у них нет. Стоит ангелам ступить за край - их ждет падение и болезненная смерть.
Афанасий изучил устройство самолета, устранил поломку - это оказалось не так и сложно. Теперь он намерен полететь на землю и совершить террористический акт, устремив свой летательный аппарат в обитель Папы Римского. Это мой шанс.
На самолете еще сохранился один парашют: обезумевшие пассажиры совсем забыли о нем. Падший ангел сможет высадить меня в пути.

***

Мы летим. Это словно вторая часть фильма "Горячие головы". Не хватает только негра, мажущего лицо черной краской. Афанасий молча сидит за штурвалом в кабине пилота, выражение лица у него невероятно гордое и одухотворенное, словно у Виктора Цоя во время концертов группы "Кино". Некоторое время я сижу рядом с ним, затем иду в салон.
Я могу курить в самолете. Ангел не имеет ничего против, он вообще смутно представляет, что такое табак. Слышал, разумеется, но вряд ли пробовал, низшее существо. Ангелам не хватает мудрости, даруемой людям дымом. Не хватает табачного вкуса жизни. Открываю дверцу, достаю сигарету, закуриваю. Крепко держусь руками, смотрю вниз на далекую землю.
Никогда не прыгал с парашютом. Вдруг он не раскроется? Больно будет. Может не прыгать, долететь с этим странным существом до конечной точки? Прославиться на весь мир - самолет из ниоткуда, акт терроризма в Ватикане. Нет, нельзя. Я хочу умереть героем, но не сейчас. Ведь сейчас это будет лишь искусственный героизм, халявный, примазка к чужой славе. Это все не я ведь, это он сделал. Нет, пора прыгать, пора домой. Иду в кабину пилота:
 – Да пребудет с тобой сила,  – говорю Афанасию. Он оборачивается и кивает, я ухожу.
Надеваю парашют, прыгаю.

***

Я опускаюсь на центральную площадь родного города. Все прошло более чем успешно. Парашют раскрылся. Без травм, еще и на родную землю.
Избавляюсь от парашюта, спешу скрыться с глаз любопытных. Милиционеры настолько удивлены, что никаких признаков погони не замечаю. Сегодня явно мой день.
Иду в направлении ближайшего кинотеатра. Сейчас концептуально было бы посмотреть что-нибудь в стиле трэш-хоррор. Старый добрый трэш-хоррор, дарующий столько пищи воображению.
Место действия  – Соединенные штаты Америки, пятидесятые годы. Во всех кинотеатрах больших городов и маленьких селений идут фильмы Эдварда Д. Вуда. Стоит жаркое лето. Народ валит валом: пожившие алкоголики в ковбойских шляпах; старики-фермеры, только что вернувшиеся из церкви; влюбленные парочки, взявшись за руки; ветераны войны, увешанные орденами; студенты, приехавшие на каникулы, еще и не подозревающие о том, сколько их ровесников в следующем десятилетии продадут душу хипповскому движению. Эд Вуд захватывает их умы. Актриса Вампира покоряет сердца старшеклассников и холостяков средних лет.
Знатоки кино, морща носы, потягивая коктейли, зажимая красоток, откусывая кончики сигар, зачесывая волосы на лысину, почесывая жирные зады, высокомерно переговариваясь, нарекают Вуда худшим киношником всех времен и народов.
Душное здание кинотеатра в американской глубинке. Старая добрая кока-кола, старый добрый поп-корн. Барышни визжат, парни замирают. Ветераны войны вспоминает былое, работяги смотрят на экран широко раскрытыми глазами. Кто-то давится воздушной кукурузой. Утробные звуки - кого-то стошнило. Единственная сохранявшая спокойствие девушка в зале визжит - ее облили колой.
Картина подходит к концу, публика неспешно покидает кинематограф. Выходят двое друзей, один высокий и худой, словно жердь, другой маленький и толстый.
Первый:
 – Классный фильм.
Второй:
 – Да, классный фильм.
Место действия - Харьков, наши дни. Трое молодых людей пьют чай, смотрят фильм Эда Вуда. Они еще не знают, что им суждено стать великими деятелями киноискусства. В кинотеатрах идет попса.

***

Замечаю за собой слежку, люди в черных костюмах и темных очках. Ведут меня с гротескным непрофессионализмом, словно я угодил в какой-то мультфильм. Преследователи неуклюже прячутся за деревья, передвигаются перебежками, залегают в кусты. Понятия не имею, что это за ребята, почему они так нелепо вырядились, нелепо себя ведут, почему они выбрали объектом слежки именно меня.
В конце концов, придурковатые спутники начинают меня напрягать, сворачиваю в ближайший двор, начинаю петлять закоулками, стараясь стряхнуть "хвост". В этом деле опыта у меня имеется немного, но все-таки преследователи в черном отстают. Но не успеваю я порадоваться, как вижу, что прибыла смена - мужчины средних лет в ярко-красных костюмах и очках с простыми стеклами. Эти ведут себя более степенно, они просто с невозмутимым видом следуют за мной по пятам на некотором расстоянии. Возможно, мои преследователи - просто шутники из Коклоу, подпольной школы клоунов. Но в любом случае их общество неприятно.

***

В одном из подвалов города, в древние времена бывшего столицей УССР, теперь же не находящего себе места в круговороте событий мира современного, было чисто, словно в операционной. В центре подвального помещения стоял небольшой кухонный стол, вокруг него - четыре стула. Рядом со столом располагались кипятильник и электрический камин, на столе стояли четыре чашки, пакет с чаем и вазочка с баранками. Двое как раз пили чай, остальные два места пустовало. Больше мебели в подвале не было.
С одним из участников чаепития читатели уже немного знакомы, это Нео, не будем описывать его внешность и характер, ибо достаточно подробное описание можно найти в одной из предыдущих глав. Второй же сидящий за столом человек был довольно молод, одет был в макинтош, в зубах его была зажженная трубка. Нео называл человека в макинтоше Джорджем, хоть и был практически уверен, что это не настоящее имя. Но настоящего он не знал, неведомо оно и мне.
Мужчины пили чай почти в полной тишине, разговор не клеился. Они явно кого-то ждали, лица их были задумчивы, баранки поглощались на автомате, лишь бы чем-нибудь время занять, вкуса пищи ни один не чувствовал, чай поглощался тоже механически. Думаю, если бы им вместо чая подсунули чашки с кофе, они бы ничего не заметили. В один из моментов, совсем заскучав, Джордж извлек из стоявшего у ноги саквояжа газету на английском языке и погрузился в чтение. Нео, видя такое дело, достал из кармана книгу и, открыв ее на заложенном месте, последовал примеру своего товарища. Так прошло минут пятнадцать, затем дверь подвала отворилась, и на сцене возникло новое действующее лицо - парень лет двадцати.
 – Привет, ребята,  – поздоровался вошедший и протянул руку для приветствия.
 – Привет, Вадим,  – ответил Нео и пожал протянутую руку. Джордж ничего не ответил, просто вытянул руку из-за газеты и, совершив ритуал рукопожатия, спрятал ее обратно. Он даже от чтения не оторвался.
 Вадим сел на стул, заварил себе чаю и приготовился ждать. Но ожидание было недолгим. Спустя минуты три в подвал вошел элегантный мужчина лет сорока пяти с сединой в волосах. Он закрыл за собой дверь на ключ, поздоровался с присутствующими и опустился на свободное место. Джордж отложил газету и сделал глубокую затяжку, Нео спрятал книжку, все с интересом смотрели на новоприбывших. Тот не заставил себя ждать и повел речь:
 – Господа, у меня для вас две новости, обе хорошие. Первая  – число больных манией преследования выросло за последний год на тридцать процентов. Это наш успех, большой успех, но мы можем и дальше, и больше, и лучше. Далее, я нашел новый объект для наших экспериментов. Имя - Полиграф, психически неуравновешен, оторван от реальности, считает себя случайно заброшенным на нашу планету королем из другого мира. Ненавидит город, предпринимал попытку сбежать на природу, попытка была неудачна...
Клуб сводящих с ума занимался тем, что вызывал у психически неустойчивых людей паранойю. Организовал его известный врач, светило психиатрии Иван Елисеевич Андреев. Для него это предприятие было коммерческим, так как росло число пациентов. Для остальных трех членов клуба это было просто хобби, им нравилось одеваться как персонажи фильма "Люди в черном" и доводить людей до сумасшествия. Нео, Джордж и Вадим выполняли практическую часть работы, бесплатно, для души. В этот день, слушая рассказ Ивана Елисеевича об очередной потенциальной жертве, ребята не знали, что это будет последнее дел Клуба сводящих с ума. Они и заподозрить не могли, что в процессе слежки к ним самим пристроится "хвост"  – странные люди в красной одежде и очках с простыми стеклами, что панический ужас овладеет ими, что они разбегутся, чтобы никогда больше не встречаться и искать новые пути в этой жизни.

***

"Чертовы клоуны," - думаю я, поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и иду в обратном направлении. Мужчины в красном не убегают, спокойно стоят и ждут.
 – Какого черта?  – Спрашиваю.
 – Не обижайтесь,  – говорит один из мужчин, – мы простые преподаватели из Коклоу, проходим курсы повышения квалификации.
 – А те, в черном, тоже ваши?  – Интересуюсь я, несколько постудив свой пыл.
 – Да нет, понятия не имею, кто это такие, - пожимает плечами собеседник.
Что ж, хоть что-то прояснилось. Возможно, я так никогда и не узнаю, кто такие эти люди в черном, но я не из тех, кто будет мучить себя догадками. Просто выброшу их из головы. Прощаюсь с преподавателями школы клоунов и иду к друзьям, они делают инкубатор.
Авторская публикация. Свидетельство о публикации в СМИ № L108-19721.
Нажми «Нравится» и читай нас в Facebook!

По теме Музыка падших богов. Ч. 1. Гл. 4 - 6

Музыка падших богов. Ч. 1. Гл. 1 - 3

Часть первая. Музыка для гопников. Глава 1 Когда-то я был арфистом. Нет, не профессиональным музыкантом, профессионалов я не люблю с детства. Все профессионалы - ремесленники...

Музыка падших богов. Ч. 2. Гл. 1 - 3

Часть вторая. Музыка для юродивых. Глава 1 Случается, когда я бреюсь в ванной, я слышу тишину. Появляется осознание, что шум текущей воды, доносящееся сверху пение сидящего на...

Музыка падших богов. Ч. 2. Гл. 4 - 6

Глава 4 Я сижу в кресле поджав ноги, читаю с монитора произведения андеграундных авторов. Иногда у меня устают глаза. Тогда я на несколько секунд зажмуриваюсь и понимаю, что такого...

Музыка падших богов. Ч. 2. Гл. 9 - 10

Глава 9 Интересно, какой же сюрприз приготовили мне. Готовясь открыть дверцы платяного шкафа, я тренирую свой дар предвидения. Возможно, там прячется платяной монстр? Интересно...

Музыка падших богов. Ч. 1. Гл. 9 - 10

Глава 9 Лучи полуденного солнца падали в незашторенные окна, освещая комнату Константина, молодого человека лет двадцати от роду. Хозяин комнаты сладко спал, свернувшись калачиком...

Музыка падших богов. Ч. 1. Гл. 7 - 8

Глава 7 Нос возвращался домой. Ноги его немного заплетались, он улыбался, время от времени плевал на землю и слушал звучащую в его нездоровом сознании песню битлов "Hard day"s...

Опубликовать сон

Гадать онлайн

Пройти тесты