Двое

- На поля?!,- переспросил меня удивленно таксист и тут же, с присущей этому племени находчивостью, быстро добавил:

- Оплата в оба конца! – После чего, удовлетворенно приняв мое согласие, услужливо распахнул дверцу:
Двое
- Садись!..
…Машина мчалась по зеленым улицам и проспектам небольшого украинского городка Белая Церковь, в котором когда-то, очень давно проходило мое детство. Мы выехали на широкий проспект с большим сквером посредине. Я всматривался в силуэты домов, в очертания незнакомого мне проспекта, где ничего не напоминало об улице моего детства - широком и пыльном большаке, с узкой полосой булыжной мостовой, по которой подпрыгивали проезжающие грузовики, да двумя не высыхающими большими лужами, в которых мы, пацанята, летом разыгрывали водные сражения на плотах, а зимой катались на коньках.

Я совершал путешествие во времени. Таксист, после безуспешных попыток разговорить меня, замолк и не мешал мне.

Вскоре дорога вывела нас на окраину городка и, проскочив последние дома, мы выехали на поля. Таксист вопросительно взглянул на меня. Я попросил остановиться, вышел из машины и огляделся. Бескрайняя украинская степь расстилалась вокруг. Невдалеке стояла прошлогодняя скирда, похожая на старый, севший на мель и брошенный командой обветшалый корабль. Далеко на горизонте возле лесополосы жужжа ползал по полю трактор. Воспоминания нахлынули на меня…

…Это произошло в суровом 1948 году. Мне трудно восстановить теперь в памяти в силу каких обстоятельств у меня – семилетнего мальчишки – родился этот план. Очевидно, не последнюю роль сыграло нищенское существование нашей насмерть изувеченной уходом отца семьи. Девяностосемилетняя бабушка да я, пацан, были слабым подспорьем моей матери - единственной «тягловой силе». Я, как многие мои сверстники того времени, торопился поскорее «стать большим и помогать матери». Как мне кажется, атрофированное ныне у современных детишек благое намеренье…

…Однажды вечером мать, отыскивая какой-то документ, перетряхивала свою старенькую сумочку и мне в руки попала маленькая красная книжечка, сильно потертая и местами потерявшая свой цвет.

- Мама! Что это?, - заинтересовался я.
- Удостоверение твоего дедушки, - сказала мать и грустно вздохнула. В свете керосиновой лампы, напрягая свои познания в грамоте, я прочитал:

- Першому колгоспныку Украйины.
Видимо, тогда и созрел мой план – стать колхозником, чтобы помочь маме. Помню, что в эту ночь я очень боялся проспать.

На следующий день в шестом часы утра я бодро шагал по сонной улице навстречу встающему солнцу. В кармане моей «военной» куртки, перешитой терпеливыми мамиными руками из старой солдатской шинели, лежал билет дедушки, а в перекинутой через плечо зеленой сумке из-под противогаза – моем школьном портфеле – лежал мой первый рабочий обед. Я был очень доволен и горд.

Спустя час я переступил порог правления колхоза. В помещении, куда я попал, было накурено и шумно. Какие-то люди, толкая меня и шумно топая сапогами, входили и выходили. За столом, окруженный колхозниками, сидел кто-то усатый и злой и громко ругался. Я оробел и отодвинулся в уголок. Мне захотелось убежать, но я вспомнил заплаканное лицо матери (из дому незаметно уйти не удалось) и ее слова, обращенные к бабушке:

- Видишь, мама, вот и вырос у нас помощник! – и старался побороть возникшую робость. Обратить же на себя внимание у меня не хватало смелости, - такими большими и сердитыми казались мне все эти люди. Не знаю, сколько бы это продолжалось, но внезапно один из них, наиболее свирепого вида, со странно неподвижным правым глазом, обратил на меня внимание:

- А тоби, пацан, шо тут треба?!
От страха мой язык прилип к гортани. В комнате все вдруг смолкли и уставились на меня. Повисла гнетущая тишина. Ее прервал, сидящий за столом усатый:

- Ты что, язык проглотил?!
Я, собирая все свои силы, чтобы не расплакаться, шагнул к столу и, запинаясь, проговорил:

- Пришел в колхоз записываться… - и вдруг испугавшись, что эти суровые люди меня осмеют и прогонят, торопливо и сбивчиво продолжал:

- Мне надо… Очень надо работать… Бабушка у нас старая, а маме одной нас не прокормить… Я уже большой… Мама меня отпустила… Честное слово!..

В комнате молчали. Удерживая готовые брызнуть слезы, я, как последний довод, протянул усатому зажатый в потной ладошке дедушкин билет колхозника:

- Вот. Это деда… Он тоже тут работал…
Усатый, продолжая пристально смотреть на меня, протянул руку за билетом, и тут я заметил, что правый рукав его старенькой выцветшей гимнастерки пуст, подвернут и скреплен булавкой. Он раскрыл дедушкин билет:

- … выдан Тодосиенко Ивану Гордеевичу в том, что он добровольно вступил в колхоз в 1924 году…

Я стоял потупившись. Мой собеседник, повертев в руках билет, вернул его мне:

- Понимаешь, какое дело… Мал ты еще!..
Я понял, что это отказ. Давно сдерживаемые слезы брызнули у меня из глаз. Еще не желая верить в случившееся, я поднял на него взгляд и прошептал:

- Но мне надо!.. Очень надо!..
Усатый несколько секунд внимательно разглядывал меня:

- А батько где? Погиб?
Я почувствовал в его голосе участие и воспрянул:
Не-е-е… Он служит. Только с нами не живет… И вдруг забоявшись услышать слова участия, так ранящие меня всегда, торопливо заговорил, защищая отца:

Он на Дальнем Востоке! Он – офицер! Он мне недавно фонарик китайский прислал. Его к нам не отпускают…

И просительно заключил:
- Возьмите меня, дяденька!..
Лицо усатого дрогнуло. Он издал какой-то непонятный горловой звук, откашлялся, обвел присутствующих повлажневшими глазами, будто ища у них поддержки, потом тихо сказал:

Да куда ж я тебя возьму?!
И тут я понял, что он никакой не злой, а просто очень усталый и торопливо выпалил заготовленную фразу:

Я к коням хочу! Я коней люблю!
В комнате зашевелились и заулыбались:
- А шо, председатель, хлопчино, бачишь якый справный!

- И коней любит!...
- Матери, стало быть, помощник!...
- Ничего, что мал… В работе подрастет!...
А дяденька с неподвижным глазом сказал, обращаясь к председателю:

- Давай його, голова, мени в помищныкы,- он подмигнул мне здоровым глазом:

- Будешь зи мною воду возыты?
У меня вмиг высохли слезы, я радостно спросил:
- На лошади?!
- На лошади, на лошади - улыбнулся он мне, не чувствуя крупной капли, скользнувшей из его странного, как я теперь понял, стеклянного глаза в седую щетину на подбородке. Он положил свою тяжелую руку мне на плечо:

- Выришай, голова!
Председатель на секунды задумался и выдохнул:
- Ну, смотри, Панас, под твою ответственность!...
В комнате одобрительно загудели.
Вышли мы из конторы вдвоем с дядей Панасом. Он подвел меня к телеге, на которой была закреплена большая бочка, взбил на передке солому, отмотал от забора вожжи и скомандовал:

- Ну, шо, помишнык, залазь. Беры вожжи и поихалы на роботу!

…Пятьдесят лет – немалый срок. Все было за это время в жизни: и горькое, и радостное. Новые лица заслонили в памяти лицо дяди Панаса – моего первого трудового наставника. Яркие события последних лет стерли из памяти слабые, обесцвеченные временем картины далекого прошлого. Принято считать, что детство остается в памяти легкими акварелями светлых, веселых тонов, но в своем детстве я не вспоминаю ничего более яркого и светлого, чем эти последующие пять дней. Они пронеслись для меня вереницей больших и малых, важных для меня, ежедневных открытий. Впервые я тогда почувствовал, что значит для человека идти поутру на любимую работу. И этому чувству стараюсь не изменять всю жизнь…

…К шести часам утра я прибегал на колхозную конюшню, где дядя Панас уже запрягал нашу Машку в телегу, попутно рассказывая премудрости науки конюха. Потом мы ехали с ним по ухабистым полевым дорогам, то с водой на поля, то за водой на речку. Дядя Панас рассказывал мне о моем дедушке, Гордее Ивановиче, которого он, оказалось, помнил, о своем детстве и молодости, о недавней войне, откуда он вернулся увечным.

Я, порой, засыпал, прислонившись к бочке, под его спокойный медлительный говор, убаюкивающий плеск воды в бочке и равномерный стук копыт Машки о дорогу, глубоко вдыхая запахи нагретой солнцем земли и конского пота…

…Теперь, уже давний горожанин, я и по сей день люблю эти запахи. По сей день с теплым чувством смотрю на лошадь, на это благородное животное, столько сделавшее для человека.

…Наша вода требовалась для посадки помидорной и капустной рассады, которую высаживала бригада женщин. Я вспоминаю их, этих великих тружениц, которые босиком, низко наклонившись к земле, весь долгий-долгий крестьянский день проводили на поле, вынося на своих, не по-женски крепких плечах, тяжелую полевую работу в бедные механизацией послевоенные годы, работу, нелегкую даже в наши дни.

Я помню их спины в старых ситцевых платьях и ношеных мужниных пиджаках, их натруженные, мозолистые, темные от земли руки и их босые ноги, с отвердевшие черной подошвой, которой не страшна ни колючая стерня скошенного поля, ни мелкие камешки, ни даже осколки стекла.

Медленно двигаются они, согнувшись, по полю, край которого где-то у черты горизонта. Шаг вперед, несколько движений рукой и опять шаг вперед…, а за ними тянутся по черной земле рядки слабой нежной рассады. И только иногда кто-нибудь из них с трудом расправит, помогая себе рукой, затекшую от напряжения поясницу, вздохнет, поправит прядку волос, выбившуюся из-под платочка, смахнет пот и снова, согнувшись, шаг вперед… шаг вперед…

…Моя колхозная эпопея закончилась неожиданно и едва ли не плачевно для меня. Однажды мы бросили нашу телегу на поле – дядя Панас куда-то торопился, а мне велел отвести лошадь на конюшню. С телеги взгромоздившись на нашу Машку, я поехал на колхозную усадьбу. Подходя к конюшне, наша, обычно флегматичная Машка, вдруг взыграла и понеслась вскачь к коням у колодца. Доселе пивший спокойно воду жеребец, вдруг воспылал к Машке любовью и стал забрасывать копыта ей на спину, где сидел я, позеленевший от страха и вцепившийся в гриву.

От конюшен ко мне уже бежали люди, а от ворот - моя мать, бледная, как полотно. Она пришла встретить меня и, как назло, застала такую картину. Конечно, опасность тут была и немалая. Если бы я свалился, а это в конце концов должно было произойти, возбужденные кони затоптали бы меня. И хоть ничего не случилось, жеребца вовремя увели конюхи, а я спокойно соскользнул с враз присмиревшей Машки, мать и слушать ничего не хотела о моей дальнейшей работе в колхозе.

На этом, к моему великому стыду и огорчению, закончилась моя трудовая деятельность.

Однако через несколько дней я пережил самые гордые минуты в своей жизни. К нам приехал дядя Панас и, заехав во двор, стал сгружать с воза и заносить в дом мешки. Два мешка картошки, ведро соленых огурцов, полмешка гречки и еще что-то. Одним словом, целый воз.

Сказал матери:
- Это, хозяюшка, ваш колхозник заработал.
Мать, вся в слезах, благодарила его и без конца повторяла:

- Ну, зачем же так много?! Спасибо!.. Спасибо!..
На что дядя Панас, хитро прищурясь, скручивая самокрутку, подмигнув мне, отвечал:

- Как это много?! Столько положено вашему работнику за 5 трудодней!

А я, непомерно гордый от этих слов, ходил по двору и, стараясь подражать ему, солидно объяснял маме:

Мама! Ведь это же я заработал! Это же мне на трудодни выдали!..

…И только гораздо позже я узнал, что трудодни в колхозе выдаются осенью, после урожая…

…Сейчас, много лет спустя, мне уже не найти тех добрых и сердечных людей, которые, оторвав от своих, далеко не лишних в те годы запасов, помогли нам в трудный час. Не найти мне их, чтобы отдать этот долг. А может быть, это и хорошо?! Скорее всего, как истинно щедрые люди, они о нем забыли. А мне он напоминает всю жизнь о том, что я должен людям. Обязывает всегда приходить на помощь тем, кто в ней нуждается.

И если это мне удается – счастье мое безмерно.
Нажми «Нравится» и читай нас в Facebook!

По теме Двое

Двое в бане

Двое в бане Двое мужчин моются в бане, один крепкого телосложения, а друго-о-ой.... худющий, аж страшно смотреть. - Это что? - спрашивает худой у крепыша. - Как что?! Бицепсы. - А...

Двое о третьем, или ода резонерству

ПЕРВЫЙ: - ОН слишком рано прочел Ницше и слишком поздно - Пушкина. ОН везде поторопился, везде опоздал и теперь даже не догадывается, как выглядит этот мир на самом деле. ВТОРОЙ...

Собаки. Двое

По запыленной дороге шли две собаки большой худощавый Пес и маленький Щенок. Пес шел устало, уверенно переставляя лапы, а Щенок все время то забегала вперед, то бегала вокруг пса...

Собаки. Двое. Продолжение

Псу не удалось спокойно уснуть, забыться. Он всегда рассчитывал на себя, он не видел альтернатив существования, он считал, что в мире нет ничего, чего бы он не знал. Но они не...

Лодка для двоих

Хорошо, когда отношения напоминают лодку, в которой двое спокойно плывут по течению. Но иногда в лодке плывет только один. Второй же бежит по берегу, стараясь успевать за течением...

Ужин на двоих

Каких-то двадцать метров оставалось до спуска в подземный переход. Если бы снег, или дождь, или ветер секли бы глаза, она бы поняла, почему так происходит. Слёзы бежали ручьём, не...

Опубликовать сон

Гадать онлайн

Пройти тесты