Философия простых вещей

1. Немного о философии простых вещей

Формулировка «философия простых вещей» появилась в 2006 году вместе с программой «Словарь» (радио «Град Петров», когда нужно было как-то кратко обозначить идею проекта. Почему мне интересно заниматься этой темой?
Философия простых вещей
Прежде всего потому, что я в этом чувствую возможность ответа на настоятельную потребность времени. Один из симптомов современности – утрата реального, и преодолеть эту проблему можно именно с помощью внимания к простым вещам. Вещь – это то, что можно назвать, то, что может именоваться, называться именем. Любая сущность, которая может быть именована, – это вещь. С этой точки зрения вещами являются не только камень, стол или газета, но и надежда, любовь, страх.

Главное свойство вещи заключается в том, что она вещает. Вещь способна говорить, она может быть носителем иных смыслов помимо тех, что я ей приписываю. С вещью возможно вступать в некие значимые смысловые отношения. Мы можем обратить к вещи вопрос: «Что ты мне говоришь? О чем ты вещаешь, вещь? Я хочу услышать тебя, я не хочу вменить тебе свое вопрошание».

Эта возможность диалога с вещами, как мне кажется, очень важна именно в наше время, потому что вещь в ее приятной тяжести, спокойной определенности – вызов эпохе симулякров, виртуальных технологий, медиа-продукции. Между прочим, медиа, которое, если я правильно понимаю это слово, первоначально должно было заменить агору, предполагало создание информационной среды, посредничество между людьми в обмене мнениями и новостями, в настоящее время все больше и больше становится опосредующей инстанцией в отношениях человека и мира. Экран экранирует, он выступает как некая непрозрачная или преломляющая, искажающая среда, которая уже не открывает человеку мир, а закрывает его, продуцирует ложные образы. Как тут не вспомнить пророчество сказочника Андерсена с его разбитым зеркалом тролля из «Снежной королевы»: для того, чтобы разрушить отношения человека с миром и ближним, достаточно крошечного стеклышка, попавшего в глаз. Как мне кажется, основная проблема нашего времени заключается в том, что у нас нарушены простые отношения с вещами. Речь идет даже не о простых вещах, а о мере простоты в нашем отношении к вещам и к миру.

Философия ХХ века в подробностях разработала аналитику квазиреальности. Мы сегодня вполне осведомлены о лукавстве «прозрачного зла», о механизмах обольщения и порабощения, встроенных в современную цивилизацию. Но, как известно, если изгнать нечистого духа из человека и ничем не заполнить дом души, то бес бродит по пустынным болотистым местам, находит там семерых дружков, злейших себя, они всей ватагой возвращаются к тому человеку и, найдя дом выметенным, прибранным и пустым, тут же занимают его, и бывает последнее хуже первого. Так что если за философским исследованием «пустыни реального» не следует предложение какой-то позитивной стратегии мысли и действия, мы остаемся в той же пустыне и, не имея надежды на исход, вынуждены будем «возлюбить свой симптом» и научиться «сосуществовать с негативом». Философия простых вещей и представляется мне такой позитивной возможностью, предполагающей усилие возврата к прямому, не опосредованному информационными технологиями, взгляду на мир[2].

В некотором смысле философия простых вещей может быть рассмотрена как самый радикальный ответ на многие вопросы нашего времени. Однако стоит сделать такое заявление, и сразу встает множество вопросов: насколько возможен такой взгляд для человека, живущего в современности, в этой самой виртуализированной «пустыне реального», и пронизанного ее энергиями? Насколько этот взгляд возможен для постлакановского субъекта, который мыслится в порядке символического, на пересечении различных языковых систем как некая точка сборки очередной конфигурации знаков? Какая уж тут простота? Где он – этот простой взгляд? И где они, эти простые вещи, если наша реальность уже дематериализована и виртуализована настолько, что представляет собой не что иное, как «призрачное шоу», «паутину видимости», по выражениям С. Жижека[3]? Вопросы эти серьезны и правомерны. Однако они говорят не только и не столько о свойствах реальности и субъекта, сколько качестве актуального философского дискурса, который на сегодняшний день обладает столь утонченным понятийным аппаратом и таким изощренным методологическим инструментарием, что это дает возможность модному писателю сказать, что «современные философы – это подобие международной банды цыган-конокрадов, которые при любой возможности с гиканьем угоняют в темноту последние остатки простоты и здравого смысла»[4]. На это, конечно, мы, философы, можем все как один ответить: «Сам такой!», то есть заменить в цитированном отрывке слово философы на слово писатели: «Современные писатели – это подобие международной банды…» – далее по тексту. Но при этом мы не можем не признать, что какая-то правда в этих не то обидных, не то лестных для упомянутой шайки словах, несомненно, есть.

Действительно, на мой взгляд, ситуация в какой-то момент стала критической, и мы уже находимся внутри символических конструкций, которые не дают нам никакого выхода к реальности. Альтернативой тому образу мысли, когда, используя название цитированной работы Жижека, «простота означает странность, а психоз становится нормой», может стать философия простых вещей. Под вещами в данном случае мы уговорились понимать все, что можно именовать, то есть все, что соразмерно человеческому разумению, весь мир, представленный в языке. Как я понимаю простоту? В этимологии и семантике слова «простой» важным компонентом является значение «прямой». Просто – это прямо, и мне кажется, что для нашего времени самая большая проблема – это как раз невозможность этого простого взгляда. Не только наша поэзия – одна великолепная цитата, но и вся наша жизнь – череда воспроизведений всевозможных клише, моделей и паттернов, и по-другому мы уже и посмотреть не можем. У нас нет сил, у нас нет отваги и решимости вернуться в то адамическое состояние, к которому призывали когда-то акмеисты, и увидеть мир впервые, жить с чистого листа.

Как мне кажется, в нынешней отечественной философии этого дерзновения простого взгляда тоже нет. Какие пишутся диссертации: вот понятие такое-то у Хайдеггера, а вот сякое-то у Лакана, а теперь давайте проведем сравнительный анализ, посмотрим что-то у того и этого… Получается, что если мы поставим задачу все перечитать и подробно рассмотреть, как кто думал, мы никогда в жизни не доберемся до того момента, когда сможем просто увидеть что-то. Значит, «то следует делать, и этого не оставлять»: занимаясь историей философии, изучая тексты, необходимо при этом все-таки давать себе труд прямого рассмотрения предстоящих нам в нашем опыте вещей.

Два основных принципа философии простых вещей я бы определила как созерцательность (от концепта – к вещи) и событийность (от всеобщего – к сингулярному). Нетрудно заметить, что в этих принципах нет ничего нового, они уже были блистательно разработаны в немецкой и французской философии прошлого века, и мы, принимая позу ученика, только стараемся приложить те мыслительные стратегии, которые уже разработаны учителями, к конкретным жизненным моментам, сделать теоретические достижения прошлого века моментами практической философии.

2. Созерцательность (от концепта – к вещи)

Вещь, с которой возможен телесный контакт, которую мы можем не только помыслить, но и почувствовать, вступить с нею в значимые отношения, которую мы можем пережить, свидетельствует о мире, который есть. Он не виртуален, не эфемерен. Скажем, камень, который может быть холодным или нагретым солнцем, который имеет свой запах, цвет, фактуру, о который разбивается стекло, или он поддерживает свод, или он лежит посреди дороги, и нам не проехать – это всякий раз манифестация мира, который есть. Камень предстоит нам в своей определенности, предлагает – а иногда и требует – к нему как-то отнестись. Тем самым он относит нас и к сложному целому мира. Камень указывает на дорогу, которая куда-то ведет, или на солнце, что сегодня особенно ярко и горячо, или на зодчего, который построил этот дом, и в конце концов приводит нас к переживанию мира как того целого, что содержит все вещи и делает возможной сообщаемость между ними. Богослов сказал бы здесь, что созерцание вещи возводит к прославлению Творца.

Созерцание вещи в ее онтологической и эстетической определенности есть опыт жизни, прикосновения к полноте бытия. Вещь уникальна и прекрасна именно в той ситуации, в которой она находится и предстоит нашему взгляду. Как только мы начинаем изымать вещь из ее связей и из некоторого конкретного порядка вещей, мы совершаем операцию абстрагирования, и это многое нам дает понять – но неизмеримо больше отнимает. Вызов, который сформулирован, скажем, в французской философии постмодерна, состоит в утверждении возможности видеть вещь в ее определенности и конкретности и более того, – говорить о сингулярных ситуациях, а не о чистых отвлеченностях, идеальных абстракциях.

Простая вещь несет в себе тайну, хотя у нее нет от нас секретов. Секрет – это некая вербализуемая истина, текст, который от нас скрывают. Скажем, политические секреты легко формулируются на человеческом языке, но мы их не знаем в силу того, что органы госбезопасности их хорошо охраняют. В простой вещи нет секрета, но есть тайна. Камень, или дерево, или стакан себя являют, они себя открывают и в этой открытости предстают перед нами, но в них-то как раз и есть значения, которые принципиально невербальны, атекстуальны и поддаются только особым методикам исследования и извлечения.

Мне хотелось бы оставить здесь в стороне онтологические и метафизические выводы, которые очевидно могут последовать из такого подхода к вещи, и сделать некоторые замечания практического характера. С моей точки зрения, философия простых вещей обладает неисчерпаемым ресурсом счастья, поскольку дает пережить обыденность как драгоценность. В данном случае философия предстает как умственная дисциплина, которая позволяет обнаружить красоту, подлинность и крепость вещей, и в этом смысле философия – радость жизни, как говорит К. С. Пигров. Позволю себе небольшое автобиографическое отступление. Однажды зимним снежным темным утром, собираясь по делам, я приготовила себе чай, налила его в чашку – и тут что-то меня отвлекло, не помню, зазвонил телефон или позвал кто-то из детей, это неважно. Важно то, что, вернувшись в кухню к этой чашке чая, я вдруг увидела невероятную красоту этого благородного красновато-коричневого в белом, почувствовала этот дивный аромат, предощутила неописуемый вкус свежезаваренного чая – а за окном в синих сумерках шел снег, и черные ветки деревьев были очерчены белым, и в конусах света под фонарями кружились снежные хлопья, и я ощутила глубокое блаженство от того, что я сейчас буду пить этот чай, а затем выйду под этот снег. Глубина этого блаженства возрастала от того, что оно не было эксклюзивным, специально подготовленным, не было связано с особыми демаршами – нет, причиной счастья была обычная утренняя чашка чаю перед выходом из дома. И в то же время драгоценность этого переживания усиливалась тем, что его могло не быть. Если бы не случилось случайного отвлекающего момента, утро протекло бы как всегда, в состоянии непробужденности, «в сумасшествии тихом», как говорил Блок, и блаженство, полнота, радость остались бы сокрытыми от меня за стеной инерции повседневного бытования.

Отсюда следуют два вывода. Во-первых, удивительное и впрямь рядом, в простых вещах сокрыты такое очарование и красота, которые могут сделать непотерянным каждый день нашей жизни. Во-вторых, для того, чтобы эта полнота жизни открылась, необходимо совершить некий сдвиг в сознании, и, как мне кажется, задача философии заключается именно в том, чтобы создать эти методики проникновения в царственную полноту жизни, которая возможна уже здесь и сейчас. Философия хороша не только тем, что дает возможность удовлетворить жажду вопрошания, которая есть в нашем разуме, но прежде всего тем, что эта жажда вопрошания может нас привести к тому внутреннему состоянию пробужденности, свободы и собранности, которое может дать нам возможность радоваться здесь и сейчас.

3. Событийность (от всеобщего – к сингулярному)

Понятно, что здесь встает вопрос о соотношении философии и искусства: не является ли то, что сказано выше, апологией поэзии? Не становится ли стиль философии простых вещей наукообразным аналогом литературы? Отвечая на этот вопрос, хочу обратиться к одной статье Алена Бадью, которая посвящена французской философии ХХ века[5]. Он говорит о том, что есть философские моменты, каким был, скажем, момент античной философии, когда на протяжении каких-нибудь двухсот лет совпали в одном пространстве и времени удивительные люди, которые оставили удивительные книги, или немецкая классическая философия конца XVIII– начала XIX века: Гегель, Фихте, Шеллинг, Кант и кого там только нет – и это философский момент. Бадью призывает нас увидеть момент французской философии второй половины ХХ века и в качестве одной из конституирующих характеристик этого момента указывает как раз на значимый контакт между философией и литературой, потому что то, что делает Лакан, или Деррида, или Мишель Фуко, – это не столько система концепций, сколько создание некоего уникального дискурса, который является поэтическим в том смысле, что он разворачивает нас к реальности особенным образом. Бадью говорит о том, что эта философия не только работает беспрерывно с литературными текстами, но сама становится литературой. То, что произошло в ХХ веке, в французской философии прежде всего – это как раз и есть некий принципиальный поворот к литературе.

Так вот, как мне кажется, сегодня после таких великих предшественников философ может удержать в профессиональном дискурсе сингулярную вещь, позволить себе взять этот самый меч Дюрандаль[6]. Его не может удержать концепт – это правда, но его может удержать правильно организованный текст, который при этом не будет чистой поэзией, потому что он будет оставаться в рамках фундаментального философского вопрошания, он будет создавать некий механизм перехода от скольжения по поверхности вещей к проникновению в их глубину.

Обращение к молчаливой вещи актуализирует событие бытия, переводит наше проживание из плана символического в план реального (символическое неизбежно возвратится, но прозвучит уже как второй голос, выстроится как гармоническое созвучие над реальностью основного тона события). Вещь много может сказать нам о мире и о нас самих, и прежде всего она говорит о радости и радует. Мамардашвили считает радость критерием очевидности. Радость свидетельствует о прорыве за грань времени к вечному настоящему. Верно, что «вещи и мир существуют лишь в той степени, в какой они переживаются мной или подобными мне субъектами, поскольку они являются сцеплением наших перспектив»[7]. Но верно и то, что «мы видим, что Ты сделал, ибо мир существует, но существует он потому, что Ты его видишь»[8]. Философское усилие способно совершать то преодоление времени и смерти, о котором говорит Блаженный Августин:

«Не только до мира не было времени, но и в нем его нет, ибо способен он всегда взирать на Лицо Твое, никогда от него не отвращаясь. Поэтому нет в нем изменения и перемены, хотя ему свойственна изменчивость, которая могла бы окутать его мраком и холодом, если бы не был он связан с Тобой великой любовью, которой по милости Твоей сияет и горит, словно вечный полдень»[9].
Нажми «Нравится» и читай нас в Facebook!

По теме Философия простых вещей

Метафизика простых вещей

Ностальгия по простым вещам. Даже самый «простой человек» не прост, причем не...
Журнал

О гениях, пророках и простых обывателях

О ГЕНИЯХ, ПРОРОКАХ И ПРОСТЫХ ОБЫВАТЕЛЯХ Странные мы всё же люди! Когда кого...
Журнал

Эволюция полов у простых организмов

Ученые показали, что эволюция полов у наиболее простых организмов, одноклеточных...
Журнал

Стресс и нервная система простых организмов

Ученые доказали, что стресс из-за недостатка кислорода активизирует скрытые...
Журнал

5 простых упражнений, которые помогут вам стать счастливее

Чем позитивнее человек, тем чаще с ним случаются небольшие чудеса. Чтобы...
Журнал

Суть вещей

Давайте на примере разберем, что такое предназначение или суть вещей. Какова...
Журнал

Опубликовать сон

Гадать онлайн

Пройти тесты

Популярное

Без вины виноватые
Человек Божественная единица Сознания Творца