Даниил Андреев и Ислам

Имя поэта Даниила Андреева (1906 – 1956 гг.) стало широко известным лишь после краха коммунистической власти. Его судьба и творчество уникальны. Главное произведение его жизни – книга видений «Роза мира» - не имеет аналогов в русской культуре. Предложенная им картина мира также не вписывается ни в какую философскую или религиозную традицию.

Тем удивительнее, что, обозревая духовную историю человечества, он признавал в Мухаммаде (мир ему) «подлинного пророка, вестника мира горнего», считал его «одним из величайших поэтов всех времен» и отмечал «особую огненную убедительность его проповеди».

Не всякому человеку по силам принять такую страшную судьбу, как у Андреева, перенести столько испытаний и – главное – творчески реализоваться, несмотря ни на что.

Отец Даниила Андреева – известный всем классик русской литературы Леонид Андреев. Мать Александра Михайловна происходила из польского рода графов Велигорских (Виельгурских), а по женской линии была в родстве с классиком украинской литературы Тарасом Шевченко. Даниил – их второй сын, родился в Берлине, но вскоре 26-летняя мать умерла от «послеродовой горячки».

Отец обезумел от горя и не мог видеть новорожденного – «причину смерти» любимой жены. Так малыш попал в иную семью, к родственникам матери – к старшей сестре Елизавете и ее мужу, доктору Филиппу Александровичу Доброву. Они и воспитали его в лучших традициях московской патриархальной интеллигентности, в доме близ храма Христа Спасителя. Крестным отцом мальчика был А.М.Горький.

Писать он стал очень рано, с детства, – и стихи, и прозу. А близкий друг дома Надежда Сергеевна Бутова, актриса Московского Художественного Театра, открыла пятнадцатилетнему Даниилу мистицизм церковных служб. Вера и художественное творчество стали для него равновеликими вдохновителями жизни.

После школы он окончил Высшие литературные курсы, но сразу осознал, что ему, как поэту, нет места в советской реальности. Двоюродный брат помог овладеть ремеслом художника-оформителя, писание шрифтов давало скромный, но верный заработок. А писал он всегда, и всегда «в стол», не для печати. Почему?

В 15 лет его постигло «реальное переживание Иной Реальности» - видение Небесного Кремля над Кремлем земным, московским, куда, кстати, в те времена никого не пускали, ибо там была резиденция Сталина. Позднее опыт «реальной сверхреальности» становился шире и шире – близость Серафима Саровского во время религиозных служений, предощущение чудовищ и демонов, властвующих над тоталитарным государством и крупными городами, братски нежное чувство к природе, где все было живым, и Земля, и Небо, и Ветер, и Снег, Реки и Цветы…

Он любил многодневные странствия в одиночестве, всегда (по условиям русской погоды) босиком, ибо по-разному чувствовал Землю в разных местах. Ночевал в стоге сена, в лесу на мху. Созданная во время тех странствий поэзия – книга псалмов, славящих Творца, дающего жизнь и радость всему творению.

…Я уходил и дни мои текли,
Уча любить все звуки жизни стройной,
Прислушиваться, как в деревне знойной
Скрипят колодезные журавли,

И как шмели гудят в траве погоста,
Где мальвы желтые и бузина,
Где дремлют те, кто прожил жизнь так просто,
Что только Рай хранит их имена.

Эти строки написаны в зловещем 1937 году – и тогда же он встретился с будущей своей женой Аллой Александровной (ей мы обязаны тем, что слово Андреева дошло до наших дней!), и тогда же приступил к написанию романа «Странники ночи» о русской интеллигенции при сталинизме, за рукопись которого они оба были в 1947 году приговорены к высшей мере наказания (!), временно в тот год замененной на 25 лет заключения.

А во время Великой Отечественной войны он был в блокадном Ленинграде (о чем написал поэму «Ленинградский Апокалипсис»), служил в похоронной команде, тайно читая заупокойные молитвы над братскими могилами советских воинов. Вернувшись домой, обнаружил, что зарытая в землю для конспирации рукопись романа… расплылась и непригодна для чтения – пришлось начинать все заново.

Но в 1947 именно эта рукопись стала предлогом для ареста многих близких и неблизких Андрееву людей как «участников террористической группы», готовивших под его руководством будто бы «покушение на Сталина». Вместе с архивом Даниила чекисты уничтожили и рукописи его отца Леонида Андреева. Жену Аллу отправили в мордовские лагеря. А его самого – в печально знаменитый еще с дореволюционных времен Владимирский централ.

На свободу он вышел через десять лет, в 1957 году - его уже ждала освободившаяся годом ранее Алла, чудом сумевшая вынести вещи мужа из тюрьмы, и в них – наброски новой, небывалой ранее книги «Роза мира», написанной смертельно больным писателем на клочках тюремной бумаги.

Последний (и столь краткий!) период жизни был посвящен собиранию текста и осмыслению пережитых во Владимире видений. Жена потом вспоминала: «Он требовал, чтобы никто, кроме меня, не знал о его работе над «Розой мира». Требовал, чтобы я уничтожала все письма, приходящие на его имя… считал, что слежка за нами идет по-прежнему». Наконец, 12 октября 1958 года в Доме творчества художников в Горячем Ключе на Кавказе, книга была завершена. «Было такое чувство, будто ангел, поддерживавший его все время, с последней строчкой этой книги тихо разжал руки – и все понеслось навстречу смерти».

4 июня пожилые супруги обвенчались в Ризоположенском храме на Шаболовке, а через восемь месяцев, 30 марта 1959 года, он ушел в мир иной. Похоронен на Новодевичьем кладбище (на участке, который его отец Леонид Андреев приобрел в 1906 году для себя).

Сочинения Даниила Андреева были опубликованы почти через сорок лет. Что же происходило в камере Владимирской тюрьмы и как родились мистические стихи и проза? Советский академик-физиолог, атеист Василий Васильевич Парин, сокамерник поэта, с удивлением рассказывал потом вдове: «Было такое впечатление, что он не пишет, в смысле «сочиняет», а едва успевает записывать то, что потоком на него льется».

С 15 лет он переживал глубинные состояния, «когда в мир «этот» мощно врывался мир «иной». В тюрьме эти прорывы стали частыми, и постепенно перед ним возникла система Вселенной и категорическое требование: посвятить свой поэтический дар вести об этой системе. Иногда такие состояния посещали его во сне, иногда на грани сна, иногда наяву.

Во сне по мирам иным (из того, что он понял и сказал мне, - пишет вдова) его водили Лермонтов, Достоевский и Блок – такие, каковы они сейчас… Весь строй его творчества, образный, а не логический, все его отношение к миру, как к становящемуся мифу, - поэзия, а не философия.

Возможны ли искажения при передаче человеческим языком образов иноматериальных, понятий незнакомого нам ряда? Я думаю, что не только возможны, но неминуемы. Человеческое сознание не может не вносить привычных понятий, логических выводов, даже просто личных пристрастий и антипатий…. Никакой «техники», никакой «системы медитаций» у него не было. Единственным духовным упражнением была православная молитва, да еще молитва «собственными словами».

Да, личная и воспитанная московским окружением религиозная культура Андреева – традиционное православие. Несомненна его широкая начитанность о культурах многих народов мира. И все же открывшийся ему нежданно опыт оказался чрезвычайно обширным и полифоничным, а сам образ «Розы мира» явился как грядущий синтез всего духовного опыта человечества, по лепесткам собранного в единое целое.

Естественно, что такой опыт далеко выходит за рамки исторического православия – и он не мог его открыто обсуждать с единоверцами. В последний год жизни Даниил Андреев был близок к священнику Николаю Голубцову, который венчал, а затем и отпевал его – тайна его исповедей ушла вместе с усопшими… Вдова же на мои расспросы о том, как священник воспринимал «Розу мира», отвечала, что это была самая сложная и болезненная для Даниила Леонидовича тема – он искренне хотел поделиться своими открытиями и переживал.

Что же он знал о мусульманских народах и как оценивал личность Пророка Мухаммада (мир ему)? В предвоенные годы он не раз летом бродил по Крыму и мог там видеть крымских татар, позднее выселенных Сталиным со своих земель, мечети и минареты. На глазах Андреева завершалась «атеистическая революция», нацеленная против всех видов веры. После войны, как литератор, он помог географу Сергею Николаевичу Матвееву написать книгу о русских исследователях Горной Средней Азии. Заказанная в 1946 году книга о русских путешественниках в Африке увлекла его (ведь любимый поэт Николай Гумилев был одним из ее героев) – но набор был в типографии рассыпан.

Андреев был знаком с трудами философа и поэта Владимира Соловьева (1853-1900) – в его рассуждениях об Исламе явно его влияние. Однако, в отличие от него, Андреев мечтал о синтезе не только внутри разделившегося в течение истории христианства, но – всего многообразия духовного опыта людей.

В этом синтезе исламское наследие, по мнению поэта, займет свое место. Остановимся на трех отрывках, где Андреев высказывается об Исламе.

1 - «Пророк Мухаммад был носителем высокой миссии, - утверждает он. – Смысл ее сводился к тому, чтобы, вовлекая в движение молодой и чистый арабский народ, едва-едва прикоснувшийся к христианству, вызвать его силами в христианской церкви пламенное движение в сторону религиозной реформации, в сторону очищения Христианства от крайностей аскетизма – с одной стороны, от подчиненности церкви государственным властям – с другой, от теократического единовластия, которого уже добивалось Папство, - с третьей. Но Мухаммад был не только религиозным проповедником, он был гениальным поэтом, даже больше поэтом, чем вестником мира горнего: он был одним из величайших поэтов всех времен».

Если здесь поставить точку, то цитата из «Розы мира» может вызвать вопрос: отчего же сам автор, при столь высокой оценке качеств Пророка, не мыслил себя мусульманином? Ведь трудно представить более яркое признание – от писателя российской традиции, тем более, говорящего это из застенков сталинской тюрьмы! Однако, Андреев столь же возвышенно говорил о многих иных учителях человечества – от фараона Эхнатона, провозгласившего Единобожие в 14 веке до нашей эры в Египте, до индийских и китайских учителей самых разных религиозных школ. Во-вторых, восхищение Пророком Ислама непременно сопровождалось недоумением перед ним и даже критикой.

Так, вслед приведенной цитате, Андреев рассуждает: «Вместо реформы христианства Мухаммад позволил себя увлечь идеей создания новой, чистейшей религии… Но, отрицая многие основные идеи христианства, эта религия регрессировала к упрощенному монотеизму; она, в сущности, не дает ничего нового…» Значит, Андреев хотел услышать «воистину новое слово после Христа». Ему «непонятно, в чем же собственно можно усмотреть прогрессивность его (Мухаммада) учения сравнительно с христианством; если же такой прогрессивности в его учении не заключено, то зачем оно было нужно человечеству?».

2 – Вторая тема, вызывающая волнение Андреева, – стремление соединить монотеизм Корана с «учением о Троице». «Вполне естественно, что христианское вероучение не только не имеет никаких возражений против мусульманского учения о Единстве, но полностью с ним совпадает», - утверждал Андреев.

Но Андреев счел, что высказанное Мухаммадом в Коране – это «его личный опыт» и о нем следует говорить не в смысле противопоставления, а иначе - в смысле недосказанности и неполноты. «Вместо формулы «Пророк, познав совершенное единство Божие, убедился в ложности учения о Троице» следует, по справедливости, формулировать так: «Пророк, познав совершенное единство Божие, не получил, однако, указаний на Троичность Единого».

Так Андреев пытался «примирить» Христианство и Ислам, не понимая сути Шахады и неизбежности ее ниспослания свыше именно как коррективы, исправления представлений о Всевышнем, возникших в общинах христиан. Более того, Пророк (мир ему) получил явные, если выражаться в стиле Андреева, указания на нетроичность Единого: в Коране сказано: «Не веровали те, которые говорили: «Ведь Аллах – третий из трех», тогда как нет другого божества, кроме Единого Бога» (5:77). А современные знатоки истории религии могли бы подробно показать, как формировалось «тринитарное учение» тремя-четырьмя столетиями позже после Иисуса (мир с ним) и не имеет к нему, и вообще к пророческой традиции Израиля, никакого отношения.

Буквально отвечая самому себе, Андреев писал, что его собственный метод познания, который он называл «метаисторическим», дает на многие подобные вопросы «неожиданный ответ, одинаково неприемлемый, к сожалению, ни для христианской, ни для мусульманской ортодоксии». Чем же его попытки могут привлечь современного мусульманина? Думается, в первую очередь - самим благим желанием понять Ислам и пережить его изнутри. Не всегда здесь его ждали удачи, но и не всегда он ошибался.

3 – «Ислам (суннизм) и протестантизм отрицают правомерность культа святых», - начинает рассуждать Андреев. «Мухаммед, умирая, запретил своим последователям обращаться к его духу молитвенно. Это показывает чистоту и искренность его помыслов, но противоречит основам религиозно-нравственного миропредставления вообще. Ведь если праведность, как высшая самоотдача себя человечеству во имя Божие, есть безупречное и бескорыстное Ему служение…- если так, то нельзя представить себе праведную душу, после кончины успокоившуюся в бездеятельном блаженстве. Всеми силами своей души, в том числе и такими, которые раскрываются только после смерти, праведник будет осуществлять помощь живущим и нижестоящим в их восходящем движении.

Это также естественно, как помощь взрослого ребенку, и столь же мало, как эта помощь, умаляет или уничижает тех, на кого направлена. Вряд ли это могло быть неизвестно Пророку Мухаммаду. Надо полагать, что некоторые крайности, излишества в культе святых, которые он наблюдал у христиан, побудили его запретить своим последователям какие бы то ни было установления этого рода. Возможно, он полагал, что этот запрет уравновешивается тем обстоятельством, что усопшие праведники не обязательно нуждаются в напоминании со стороны молящихся, чтобы оказывать им невидимую помощь…».

В некоторой степени справедливы мысли Андреева, но сама постановка вопроса все же говорит о том, что представления об Исламе он имел неполные. Сегодня любой ученик медресе задал бы ему встречный вопрос: а разве не слышал он о понятиях «тавассуль – использование кого-либо или чего-либо в качестве причины для приближения к Аллаху», «зиярат – посещение могил праведников», «рабита – духовная связь с наставником», в которых содержатся все те черты, которые будто бы отсутствуют в Исламе?

Да, христиане, к сожалению, довели тонкую и деликатную сферу общения с усопшими учителями и праведниками до «культа святых», неотличимого от языческого многобожия. Но это вовсе не значит, что духовное общение с аулия – праведными рабами Всевышнего (в сочетании со строгим Таухидом – культом Единого Господа) - недопустимы.

Затронутые три темы – малая доля огромного и сложного наследия Даниила Андреева. Суммируя, можно сказать, что он вошел в духовную историю нашей страны как один из самых ярких богоискателей самого невыносимого «сталинского времени». Он искренне жаждал понять и Ислам. Ныне, вспоминая о нем, хочется вместе с ним повторить его же мольбу:

Отец! Господь! Прерви блуждания
Смертельно жаждущего духа!
Коснись, Верховный Лирник, слуха
Своею дивною игрой!
Пусть сквозь утраты, боль, страдания
К Твоим мирам ведет дорога;
Раздвинь мой разум! Хоть немного
Дверь заповедную открой!
Нажми «Нравится» и читай нас в Facebook!

По теме Даниил Андреев и Ислам

Ислам

Ислам меняется. Но если мы хотим увидеть эти изменения, нам необходимо отвести...
Религия

Ислам и мусульмане

1.Кто может называться мусульманином? -Любой человек, в любой точке земного шара...
Религия

Ислам и общество

Ислам - одна из трех величайших религий, возникших на суровых и безмолвных...
Религия

Ислам и йога

Йога, названная журналом британского Королевского медицинского сообщества "одной...
Религия

Черный ислам

Группа исламских, как правило, синкретических сект, основными представителями...
Религия

Современный Ислам

Мусульманские богословы на протяжении веков подчеркивали мысль о неизменности...
Религия

Сонник Дома Солнца

Опубликовать сон

Виртуальные гадания онлайн

Гадать онлайн

Психологические тесты

Пройти тесты

Популярное

Реальна ли история?
Какие роли играет личность? Трансформация личности