Избранник Ада. Глава I

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

ИЗ АРХИВА ТОМСКОГО ГУБЕРНСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ПОЛИЦИИ: ВЫПИСКА ИЗ УГОЛОВНОГО ДЕЛА №153

«Полицмейстеру заштатного города Колывань г-ну Зимобородову А. Д.

От участкового пристава уездного поселка Кривощеково Бестемьянова Н.П.

ДОНЕСЕНИЕ

Сим довожу до Вашего сведение результаты предварительного следствия по делу загадочного убивства французских поселенцев, имевшего место быть в поместье Клещиха Кривощековского уезда.

… Семья французов маркиза де Грандье появилась в нашем уезде в 1814 году, опосля, как изгнали Наполеона из Москвы. Жила обособливо от остального населения, скрытно, к себе в знакомые никого не брали, даже миллионщика купца Василия Шумилина из Бугров, окромя Прасковьи Крючковой, которая приняла их англиканскую веру. Жили они спокойно, никого не беспокоили и разладу не чинили, в пьянстве замечены не были. Однако местные крестьяне и вольнопоселенцы говорили о безбожестве, которые, якобы, имели место в их молельном доме. Оттуда по ночам, якобы, слышались крики и вой, сверкали огни, яко молнии, и исходил туман. Некоторые злые языки сообщали, будто в этой их церкви происходят групповые шабаши, когда все со всеми совокупляются и поют богопротивные песни.

Однако, окромя одних слухов, прямых свидетелей сему нет, поелику в оную церковь никому доступа нет, даже ихней прислуге. При осмотре же молельного дома ничего такого подозрительного обнаружить не вышло. В сем молельном доме образов и икон не имелось, но присутствовали фигуры распятого Христа, и козлорогих чудищ. Также там были обнаружены резные и лепные изображения коняг о двух всадников на каждом. Самой же большой и главной статуей в той церкви был двуликий мраморный уродец, коий стоял в центре зала в окружении таких же мраморных уродцев, токмо маленьких, ему молящихся. Спереди и сзади эта статуя была телом одинакова. Окромя того, тело было округлое, спина не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук. Голова имела два лица, совершенно одинаковых, и лица эти глядели в противоположные стороны. Ушей имелось две пары, а остальное можно представить себе по всему, что уже сказано. У маленьких же уродцев, помимо прочего, спереди тело было, как у мужчины, а сзади, как у женщины, срамных частей было также две, тоже разных.

…Из допроса дворового человечка Степашки Лысого, коий является единственным свидетелем по сему делу и коий пока находится у нас в католажной камере, выяснилось, что накануне ихний гость, заезжий иностранец, имел разговор с хозяином поместья по поводу некого ключа для какого-то веретена зеро. Что же это за штука, Степашка пояснить не смог, поскольку слышал разговор мимоходом проходя мимо открытого окна кабинета хозяина, где тот заперся с гостем.

…Если предположить, что все убивства совершил заезжий иностранец, что ныне находится в бегах, то он не мог погубить всех зараз, ему должно было бы быть оказано сопротивление, но нигде не обнаружено следов какой-либо борьбы. Можно также полагать, что здесь побывала целая шайка беглых каторжан, коих из корыстных побуждений мог сюда направить Степашка Лысый. Правда, нигде бегства преступников в последнее время отмечено не было, да и в этом случае, все равно, должны были остаться следы супротивства, либо убиенные должны были бы быть крепко спящими и до невозможности пьяными. Сами мы полагаем, что хозяева вполне могли быть отравлены за обедом с гостем, но это предположение самостоятельно мы проверить не можем.

…С другой стороны, при опросе хозяйки имения, маркизы Жозефины де Грандье, выяснилось, что никаких ценностей и денег из дома не пропало, окромя некоего одного-единственного драгоценного камня, коий всегда находился в личном сейфе хозяина, и коий, на момент расследования, был заперт. Шифр же к сейфу никто не знал, окромя только господской четы.

… Подводя итог сей депеше, прошу Вас господин полицмейстер выслать грамотного следователя и врача, чтоб вскрыть трупы для изучения всех аспектов данного загадочного преступления, ибо нашим местечковым мозгам, раскрыть сей случай не по силам.

Также прошу дать письменное указание, что нам делать со Степашкой Лысым? Следует ли нам продолжать держать его в каталажке до приезда Вашего человечка, или пока на время отпустить с миром?

С нашим нижайшим к Вам почтением,
Пристав Бестемьянов Н.П.

17 июля 1837 года»

ГЛАВА I
ОПЕРНАЯ ДИВА

1969 год. Осень. Я – студент Новосибирского электротехнического института. И не просто студент, а влюбленный студент. И влюбленный не в абы кого, а в звезду всесоюзного, а то и международного масштаба – солистку Новосибирского Театра Оперы и Балета и победителя последнего конкурса молодых талантов в Тулузе, к которому допускались лишь лучшие оперные молодые голоса со всей ойкумены, – Софью Буяновскую!

Правда, нельзя сказать, что я был настолько влюблен в эту русую, сероглазую красавицу, с роскошной фигурой Джины Лоллобриджиды и божественным голосом, что готов был утопиться, если бы ненароком не встретил взаимопонимания с ее стороны. Но на мордобой и даже дуэль на шпагах или пистолетах, если бы они существовали в наше время, ради выпускницы Киевской консерватории, несколько месяцев назад переехавшую в наш город, и возле которой уже крутились толпы поклонников, я был согласен. И, вообще, мне в голову накрепко засела идея-фикс жениться на Софье. Такая красота, да еще знаменитая, да еще по заграницам ездит, да еще вращающаяся в высоком бомонде, куда меня без нее на пушечный выстрел не подпустят!

А как бы возрос мой престиж в глазах друзей, родственников, да и просто знакомых, узнавших, что я законный муж той самой! А как бы расстроился мой сосед по лестничной площадке и бывший одноклассник – Борька Бородкин, круглый отличник и женоподобный красавчик, вечно задиравший свой нос, ни в грош не ставивший мою личность и посматривающий на меня с презрительного высока своего низенького роста. Я бы мог позволить себе, надутый сознанием собственного достоинства, с улыбкой дефилировать по улице мимо него под ручку с оперной дивой, а Борька бы поглядывал на нас и отводил глаза, в бессильной злобе и истаивая от зависти. Как бы это было здорово таким вот образом утереть ему нос!

Такие мысли кружили мне голову, когда я думал о будущем нашем союзе с Софьей – девушкой, которую Бог поцеловал во все места, куда только мог!

Но была и еще одна причина…

Жила Софья тогда в гостинице «Новосибирск», театр снимал для нее одноместный номер до тех пор, пока не смог бы предоставить ей квартиру. Мы с ней встречались уже месяца два, но все эти встречи ограничивались прогулками «под ручку» по вечернему городу, посиделками в кафе или хождениям по кинотеатрам. В завершение, всегда короткого, вечера, мы страстно целовались в парке за гостиницей, потом я провожал ее до парадной гостиницы и уже после этого бежал на последний трамвай. На нем я успевал перекатить лишь на левый берег, а далее, после часа ночи, когда никакого транспорта уже не было и пересадки не предвиделось, километров пять мотал до дома пехом.

И так – каждую нашу встречу. Ближе наши отношения, почему-то, не развивались. И не потому, что я уж слишком стеснялся ее сияющей крутизны, способной отпугнуть от нее простого человека за линию горизонта. И не потому, что она, возможно бы, возражала, если бы я попробовал с ней как-то сблизиться. Просто она не делала со своей стороны никаких предложений к таковому сближению, а я и вовсе не пытался – мне казалось, что между нами лежит какой-то невидимый буфер, преодолеть который мы оба были не в силах.

Учеба моя, из-за этой любовной канители, шла насмарку, к тому же я нахватал денежных долгов – Софья была девочкой дорогой, в кафе или ресторанах она заказывала себе все самое лучшее, к тому же я регулярно дарил ей цветы и всякие подарочки, вроде заграничных духов, которые покупал у одного знакомого спекулянта, и даже настоящий оренбургский платок для нее раздобыл. Я знал совершенно точно, что если такое состояние затянется еще хотя бы на пару месяцев, то можно попрощаться с институтом и скрываться в какой-нибудь глуши от заимодавцев, которые уже стали серьезно меня доставать, и от военкомата, который давно заготовил на меня силки для службы в доблестной нашей армии. Несомненно, министр обороны, маршал Малиновский, видел во мне главного фигуранта в деле обороны страны от военной угрозы, исходящей от капиталистической акулы, каковой являлось НАТО. Без меня успешно противостоять наскокам этой военной машины загнивающего капитализма на священный Варшавский Договор было немыслимо, и я это тоже прекрасно осознавал.

И все же, терять в армии бездарно целых три года, обучаясь весьма необходимой всем вьюношам науке побеждать, мне вовсе не хотелось. Так что надо было что-то решительно менять в наших отношениях, чтобы вырваться из тупиковой ситуации. То есть, или расстаться с мечтой, то бишь, вожделенной принцессой оперы, или… жениться. Второе мне казалось предпочтительнее. И я решил форсировать события.

И вот, однажды, теплой, наступающей ночью конца сентября, когда в шуршащей листве, под кроной багровеющего клена в парке, мы, как обычно, прощально целовались, я решил применить свою «коронку». Это был бронебойный прием, призванный возбудить сексуальную страсть в женщине. До сих пор он действовал безотказно.

Суть его состояла в том, что, когда я прижимал левую руку к любому участку тела партнерши – лучше со спины - а правой ладонью плотно и, не слишком быстро, проводил по ее телу сверху вниз – от основания шеи до паха, то в женщине вскипало бурное желание сексуальных утех. Никто меня не учил этому, просто однажды случайно это у меня получилось с одной девушкой, когда на какой-то студенческой вечеринке за городом, на даче, она подсела ко мне на колени с бокалом вина…

ПРОВАЛ – ВЕЧЕРИНКА НА ДАЧЕ

…Летний вечер тогда, после знойного солнечного дня, выдался душный и жаркий. Мы жарили шашлыки и запивали его прохладным, из холодильника, пивом и сухим красным вином. Компания, собравшаяся на загородной даче, была довольно большая и разношерстная - человек двенадцать. Из всех отдыхавших, я знал только троих, остальные привели своих друзей и еще невесть кого, и мы знакомились по ходу гулянки.

Днем мы купались, загорали, играли в волейбол и баловались безуспешной рыбалкой на ближайшем заливчике Оби, и все, из-за не сходящей жары, пребывали в плавках и купальных костюмах. Отдыхающие группировались на лужайке вокруг и около большого стола, с расставленными как попало, там и сям, на стриженой траве, раскладными металлическими стульчиками. На веранде душещипательно постанывал громоздкий и тяжелый, словно ящик с железом, катушечный магнитофон «Яуза», наяривавший антисоветские западные блюзы и иную попсу. Кто-то танцевал, образовавшись в скороспелые пары, кто-то спорил по поводу физиков и лириков, а кое-кто уже лез кое-кому в трусы - винные пары и горячая молодость начинали сходиться в одной точке.

Июльский день был длинный, как баскетболистка Семенова из рижского ТТТ, и вяло переходил в прозрачную, как паутина, в блестках неярких звезд, ночь. В свете верандной лампочки, вокруг которой мерцало кружево насекомых, я играл в шахматы со Слоником из параллельной группы. Слоник – это просто добрый и большой парень Сева, получивший свое прозвище из-за двухметрового роста и десятипудового веса. Но он не использовал своих физических данных в боксе или борьбе, где мог бы достичь немалых высот, а устремился в тихие шахматы, в которых пробился пока только до кандидата в мастера. И посему будущее не светило ему чемпионства в мировом масштабе, но до гроссмейстера средней руки он дорасти еще мог. И я, имея первый разряд по шахматам, который получил, просто, скуки ради, приняв участие в нескольких турнирах, безо всяких тренировок и прочего овладения шахматной наукой, был для него, в данный момент, самым что ни на есть, подходящим партнером для оттачивания своего шахматного мастерства. И хотя выигрывал он у меня гораздо чаще, чем я у него, тем не менее, борьба между нами всегда имела жесткий и бескомпромиссный характер.

И вот, в самый разгар такой нашей очередной шахматной резни, когда я его уже дожимал, предвкушая счастье редкой победы, вдруг, некая женская грациозная ручка сметает фигурки с доски, к моей немалой досаде и к вящему удовольствию белобрысого Севы, который не преминул быстренько слинять, увильнув от поражения.

В тот же миг на колени ко мне, влажным задом, от непросохших после купания плавок, шлепнулась подвыпившая девица, с бокалом темного вина в руке. Она приобняла меня за плечи свободной рукой и заглянула блестящими лупоглазыми, серыми глазами в мои. Широкий рот, в мягкой рамке рубчатых, как гусеница губ, разошелся еще больше от охмуряющей улыбки, влажно блеснув ровной белизной зубов.

- Неужели шахматы более интересная штука, чем общество блестящей женщины? – томно, слегка заплетающимся языком, проговорила она. – Лучше выпей со мной, Мурзик, а потом потанцуем, поболтаем, а потом… Потом придумаем еще что-нибудь, ну оч-чень интересное! Ты меня понял, Мурзик? – она многозначительно повела тоненькой выщипанной бровкой, зазывно заглядывая черными очами в мой правый глаз.

Девицу эту звали, кажется, Тома, она была не из нашего института, и до этого мне не была знакома. Ранее, во время купания, я, походя, просто в порядке невинного баловства, ущипнул ее за невыразительную грудку, и, тем самым, навлек на себя ее внимание. После сего инцидента она стала строить мне глазки, а если мы оказывались где-нибудь рядом, то пыталась, как бы, невзначай ткнуть меня своими острыми и твердыми, как морковка, сосками. На большее она не решалась, пока вино не добавило ей храбрости.

Но, по правде сказать, она не очень-то и нравилась мне, точнее сказать – она была мне безразлична. В нашей компании оказалась другая девчонка - курносенькая, черноглазая, с круглой детской попкой, сисястенькая, но она, с самого начала, била клин под моего друга Вовку, и я не хотел встревать в этот нарождающийся любовный союз – все же Вовка мой лучший друг. И теперь у меня образовалась дилемма: либо оставаться одному до конца нашего увеселительного мероприятия – ибо, несомненно, к ночи все разобьются на пары, и я могу остаться в одиночестве, поскольку, как я прикинул, парней на пикнике оказалось ровно на одного больше, чем девушек, - либо как-то занять себя с Томой.

- Почему бы и нет? – не слишком заинтересованно и лениво ответил я и тоже обнял ее левой рукой, а правой - попытался дотянуться до пустого стакана на столе.

- Сиди давай, Мурзик, не дергайся, из моего выпьем.

Тома поднесла к моим губам бокал и я, не без удовольствия, отхлебнул терпкой, слегка охлажденной в холодильнике, жидкости. После чего девица стала допивать вино сама до дна, запрокинув голову и пролив его на тело, отчего оно протекло по нему темными, липкими струйками до самых ног. Пока она отирала ладонью свое лицо, я тоже решил принять участие в наведении мелиорации ее тела и, приложившись пятерней к основанию ее горла, плотно провел ею до самого низа ее живота.

В этот момент и произошло нечто странное: по ходу движения моей ладони вниз, тело девушки забила конвульсия, глаза ее закатились, из горла вырвался сладострастный стон, а когда моя рука достигла ее паха, она резко вертухнула несколько раз попкой, с силой вжимаясь ею в мое колено и оставляя на нем мокрые следы. Мне это показалось безумно интересным, и я повторил свое движение. Повторилась и ее бурная реакция, в конце которой она с трудом прохрипела, исказившимися от страсти губами:

- Не надо!..

Затем спрыгнула с моих колен и, ухватив меня за руку, потащила в дом до первой кровати, где истово набросилась на меня, порвав мне резинку на плавках и даже не удосужившись запереть за нами дверь.

Меня этот, случайно открытый мною, способ возбуждения противоположенного пола поразил и, одновременно, порядком заинтересовал: все ли женщины поддаются такому приему? И всякий ли мужчина может так привлекать к себе женщин? В порядке спортивного интереса, я решил исследовать эту проблему. И вот что у меня получилось как результат изучения этого феномена.

Первое. Поддаются абсолютно все женщины, - по крайней мере, пока они ими остаются.

Второе. Степень возбуждения партнерши зависела от ее одежды, вернее от того, одета она или нет, а если и одета, то - во что. Лучше всего прием действовал на обнаженных женщин. Вполне сносно срабатывал и тогда, когда, ее тело не было облечено в синтетику. Впрочем, в те благословенные времена, синтетических тканей еще не было, вернее, почти не было, ибо новомодные нейлон, кримплен, и прочая искусственная дрянь, уже начали губительное шествие наши телеса.

И третье: оказывается, не у всякого представителя сильного пола сей прием будет иметь воздействие. Скажу так: примерно, только у одного из сорока мужчин такое действие не даст осечку. И это, при условии, конечно, что выполнять подобную завлекуху будут технически правильно. Уже через много лет я понял, что получаться он будет только у мужчин с мощной энергетикой, аурой.

Разобрался я и в механизме воздействия. Но зачем он вам? Это лишняя головная боль. Ведь, когда вы садитесь за руль автомобиля и включаете зажигание, чтобы он завелся, разве вас интересует, какие электромеханические процессы происходят в нем? Разве вам интересно, что там замкнутся какие-то клеммы, пойдет сигнал на пятак стартера, он втянется, закрутится генератор, заходят поршни двигателя, заискрят свечи и тэдэ и тэпэ? Нет, вам совсем это неинтересно, вам важно другое – результат, чтобы машина завелась и поехала.

Так и в этом случае – я выдаю «на гора» результат для тех, кто сможет им воспользоваться. А остальное – все лишняя блажь. Точно так же действуют и бабки-знахарки или шаманы: они знают, что если дунуть-плюнуть так-то и так-то, то из этого выйдет то-то и то-то. Им важен результат, они без понятия, какие психофизические, биохимические или иные процессы при этом имеют каррент, какие потусторонние силы помогают им…

Лет через двадцать, после описываемых в этом романе событий, я, жалеючи, поделился сим феноменом с одним моим сослуживцем. Он был щупл, мал ростом, неказист, лыс, а, главное - стеснителен, как монах, попавший случайно нагишом, вместо своего прихода, в моечное отделение женской бани. Уж как там он его использовал – не знаю, но самое интересное в той истории было то, что этот мой сослуживец через пару месяцев женился на одной довольно-таки дородной мадам, весьма похожей на стеснительную бегемотиху из нашего зоопарка, которая, судя по всему, осталась этим моим сослуживцем весьма довольна. Разумеется – читатель меня поймет - их имена я не могу здесь разглашать.

Вообще-то, милый читатель, мне и самому стыдно за этот свой вышеприведенный плаксивый способ, ибо задним умом, я прекрасно понимаю, что нашему российскому мужику – самому мужескому мужику в мире - он вовсе не интересен, так же как и всякая там «виагра».

Ну, да ладно. Одним словом, однажды столкнувшись с этим феноменом и не зная тогда никакой его теоретической подбойки, я запомнил его, но и… только. Я не злоупотреблял им, поскольку никогда не торопил события в отношениях со слабым полом, но ведь бывают и исключения из правил. Кстати, в случае с Софьей я применил его в последний раз, сознавая, что нечестно играть на том, отчего у других нет защиты.

Но я отвлекся, продолжим наш рассказ.

Итак: поздний сентябрьский вечер, меланхоличный парк, темные аллеи с редкими прохожими и мы с Софьей под сенью печального, спрятавшего нас клена. Одни. Она – счастливая и беспечная, как стрекоза, сидящая на былинке над тихим омутом, и я – со своей коварной задумкой, словно голодный окунь, нацелившийся на нее из водных глубин. Она - в кабинетных туфельках, на высоком каблуке, в сером расстегнутом пальто, из-под которого поблескивает шелк нарядного красного, гладкого платья.

Я зашел к ней с правого бока, приобнял за плечо и положил другую руку у основания шеи, склонившись к ее плечу и имитируя поцелуй за ее ухом, в котором холодела золотая сережка с аметистом. Софья доверчиво склонила набок свою головку, убрала прядку русых волос, оголяя мне место для моих губ. Я коснулся, в легком, обманном поцелуе, ее нежное заушье, с пульсирующей синей жилкой, выжидая сигнал в левой руке. И вот, через десяток секунд, он поступил: в центр ладони, как бы, бросили горсть сухого песка. Энергетическая цепь замкнулась. В тот же миг моя правая рука, плотно прижимаясь к спелому телу, стала скользить вниз по межгрудью, упругому овалу живота, и далее - в сторону ее паха. Софья напрягалась и изгибалась всем телом, по ходу движения моей ладони, будто вместо руки ее переезжал гусеничный трактор. Когда моя пятерня оказалась в самом низу ее живота, таз девушки зигзагообразно дернулся, ноги ослаблено подогнулись, и она, натужно охнув, судорожно вцепилась пальцами в платье и стала приподнимать его, оголяя белую крутизну бедер.

- Что ты со мной делаешь, Коля? – натужно сдерживая грудной стон, пролепетала она.

- Не здесь, пойдем к тебе, - не растерялся я и, подхватив Софью под руку, повлек за собой ее безвольное тело на заплетающихся ногах.

На лифте мы поднялись на пятый этаж и оказались в одноместном совковом номере гостиницы. Софья не стала зажигать свет и судорожными рывками начала сбрасывать с себя одежду. Первыми, в дальний угол, полетели туфли, пальто, с шорохом ременной передачи фордовского конвейера, свалилось на пол, слышно было, как треснули швы на ее платья, сверкнув наэлектризованными искрами. Я тоже разоблачился быстро, но без излишней суеты и, в свете неоновой рекламы, мерцавшей бегущими огненно-красными буквами с крыши сталинской девятиэтажки, за сквером, еще успел рассмотреть нехитрую стандартную обстановку номера. Прямоугольный стол, два стула, кресло, холодильник, шифоньер, умывальник и раскладной диван.

- Ну, где ты, мерзавец этакий? – услышал я нетерпеливый голос Софьи из-под одеяла и нырнул к ней в томительное теплышко.

Она жарко прижала меня к своей упругой груди, обхватив голыми ногами мои бедра. В паху у меня шарахнула граната...

В постели мы не могли угомониться от взаимной страсти целых полночи. Ее страсть пьянила меня, и я никак не мог оторваться от, выворачивавшего меня наизнанку, желания снова и снова обладать этим манговым телом, которое было скроено по стандартам ушедшей эпохи - узкая талия, широкие, плотные бедра, пышные, упругие груди – настоящие, не надутые силиконом, как у нынешних субтильных вумен с доскообразными телами и деревянными задками. И еще в ней был особый запах, такой, что я вдруг понял состояние бедных псов, мотающихся за самками во время весеннего гона. Это сравнение, возможно, грубовато, но зато – точно. Я впился в нее, словно вампир, высасывающий из жертвы все ее соки, а она - как чудовищная гидра, заглотившая меня целиком. Черти что! Прямо озверелость какая-то! На мордобой похожая. Бывает такой сладкий, убийственный мордобой, упоительный, когда, чем больше крови – тем больше наслаждения…

И все же, несмотря на животную исступленную страсть, я подспудно не забывал о главном. Правда, я, практически, ничего не знал о Софье, кроме того, о чем упомянул уже раньше. Она тщательно избегала разговоров о своем прошлом, ограничиваясь только настоящим. Но я был молод и, где-то, наивен и бестолков, хотя и не считал себя законченным идиотом, но мой ум был лишен практической сметки, ибо я был единственным ребенком заботливых родителей, выросшим в неге под крылышком любящей мамы, и до сих пор планов, кроме как успешно окончить институт, не строил. И вот, наконец, выбрав паузу отдыха и опустошенного расслабления, я спросил Софью:

- Послушай, рыбка моя, у меня к тебе все серьезно, а не абы как. Я хочу, чтобы так было всегда, хочу, чтобы ты стала моей… женой, - я сказал это с трудом, нерешительно и со страхом ждал ее ответа.

Софья лежала, закинув свою горячую ногу на мои и положив мне голову на грудь. Ее русые волосы рассыпались на моем теле, источая неповторимый, принадлежащий только ей, волнующий запах. Она пошевелила головой, щекоча меня жесткими прядками, и ответила:

- Котик мой, а разве тебе ТАК со мной плохо? - казалось, что она не хочет говорить ни о чем серьезном, она млела в неге, ей был приятен сам этот момент жизни, в котором этой ночью она растворилась со мной. - Да и куда нам спешить? И разве ты чувствуешь себя готовым к браку? Я уже поторопилась один раз, теперь, вот, в разводе.

Я погладил ее голову и нежно, как грудного ребенка, поцеловал в темя.

- Мне нравится определенность и законность во всем. И я тебя люблю Софочка! – со вздохом облегчения и уже приободренным голосом сказал я – все же начало разговора не закончилось откровенным отказом.

- Я тебя тоже, котик. А тебя не смущает, что я старше тебя на целых пять лет? Ты еще так юн. И ты пока что студент, где и на что мы будем с тобой жить, котик? На твою стипендию? На мою зарплату не рассчитывай, эти двести пятьдесят рэ на меня одну-то не хватает. Давай лучше…

Она перелезла на меня и заняла позицию сверху, предав свое, налитое негой тело, новой страсти. Она подвывала в такт рывкам бедер, всосавших в себя мою сущность, как удав кролика, и в конце путешествия в любовь, закатив глаза, пугающе поблескивая пустыми, без зрачков, белками, взвыла, словно волчица на полную Луну. В конце концов, оскалив крепкие белые зубы, она затрясла ягодицами и, со стоном величайшего облегчения, расслаблено упала на меня, расплескав по мне свои сливочные груди. Софья тяжело дышала, и я чувствовал, как подрагивают на моей груди ее ресницы.

На сей раз, я принимал в этом оргическом действе лишь косвенное участия, не отдаваясь безотчетно во власть наслаждения и контролируя себя, а лишь выжидая момент, когда пыл Софьи иссякнет, и я смогу продолжить свой разговор.

- Знаешь, рыбка, не все так уж и плохо, - выждав минуту, заговорил я. - Я получаю стипешку – тридцать пять рублей, родители рубликов по пятьдесят в месяц будут подкидывать. На меня хватит. Квартира у нас двухкомнатная, правда комнаты смежные и в рабочей окраине, но трамвай туда ходит. Для начала перебьемся, потом я закончу институт…

Софья засмеялась беззвучно, но я ощущал это потому, как подрагивало ее тело.

- Мой, глупенький котик! Стипешка! Представляю себе нашу жизнь: надзирающее око свекрови, смежная комнатка у заводского забора, семейный телевизор в углу, любовь тайком, шепотом, чтоб не слышно. Ни, тебе, друзей пригласить, ни нагишом не пройтись. Из дома выйдешь, а там - бараки, копоть от заводских труб, сараюшки, помойки, пьянь, шаромыги, матерщина с поножовщиной… - Она отвалилась от меня и легла на спину, раскинув согнутые в коленях ноги. – Слушай, у меня, по-моему, уже синяк здесь, - она бесстыдно, с каким-то хрустом, почесала свой лобок, густо обросший, рыжими волосьями.

- У меня тоже, но я же молчу, - обиделся я на ее пренебрежительные слова.

- Прости меня, котик, но я хочу все и сейчас! Ты знаешь, как я жила в Киеве? Я выскочила замуж в восемнадцать лет - так, без любви, по глупости. Позарилась на сладкую жизнь. Алекс, мой муж был старше меня на девятнадцать лет, не красавец, но, в общем, ниче - нормальный. У нас была трехкомнатная полногабаритная квартира в самом центре на Крещатнике и дача в Ялте у моря, плюс «Волга» у Алекса и «Москвич» у меня, который он подарил мне на свадьбу. А денег было – куры не клюют. Алекс был директором НИИ с окладом триста рублей, плюс премии разные. Это, конечно, ерунда, но он был этаким современным Корейко. В институте в подвале держали небольшой цех, там шили джинсы и прочее тряпье, под фирмУ. Лейблы всякие и ткань контрабандную привозили из Одессы грузовиками. Сбывали тоже по отлаженной сети по всему Союзу. Девчонки, которые там работали, числились всякими там уборщицами, сметчицами, еще черт знает кем, но платили им хорошо, чтобы язык за зубами держали, ну и припугивали, конечно, если что – на Кавказ в рабство абрекам продавали.

- Какое рабство, рыбка моя? Это при советской-то власти? – насмешливо не поверил я.

- Котик, до чего ты наивен! Какая там тебе, в горах, советская власть? У них там кланы родовые, они-то и есть власть, в том числе и советская, и партийная! Я раньше тоже не верила, пока там с Алексом не побывала, у него там тоже друзья по его махинациям были. Там и мужики-то в рабах живут в зинданах – ямах таких, не только бабы! Сама видела.

- Не верю я…

- Ну, дело твое, не веришь, так послушай сказку, - с некоторой досадой в голосе, сказала Софья. – Ты слушай что, по существу, я сказать хочу насчет Алекса. Так вот, он ничего не боялся. Связи у него были большие, ОБХСС купленное. Партийных, кого надо, тоже забашлял, чтоб контроля никакого не было. И не только киевских, но и московских тоже. Мы и в загранку с ним ездили – в Вену, Париж. Я тебе потом фотки покажу, там мы у Нотрдама, Лувра, Венской оперы. Ты бывал в загранке когда-нибудь? Я имею в виду настоящей, не соц?

- Бывал, чего там, - соврал я, чтобы не ударить лицом в грязь. – Только не совсем в капстране – в Югославии был.

- А, это тоже, можно сказать, социализм – ерунда, одним словом. Ты бы видел, как при капитализме люди живут! – Софья поцокала языком, задев меня за живое, за наш лучший строй в мире, и не потому, что он был мне так уж дорог, но все ж наш – родной, внутреннего розлива. – Мы собирались с Алексом туда насовсем, как только я закончу консерваторию и приобрету какую-то известность. Да вот, разошлись полгода назад…

- Что, староват был для тебя? Ты вон какая… - я вовремя прикусил язык и проглотил последнее, неприятное для Софьи, слово.

- Какая такая?! – с оскорбленным присвистом, идущим из глубины горла, вдруг, зло бросила она и занесла надо мной руку, собираясь влепить пощечину, так что я всерьез подумал, что мне, в этот момент, может крепко непоздоровиться.

- Ну, такая… молодая, красивая… - попытался оправдаться я.

- Врешь! Ты все врешь! Ты хотел сказать совсем другое, мол «сучка похотливая», ведь так? – оттого что она произнесла это тихо, даже с каким-то змеиным шипением, ее слова окрасились в зловещий оттенок.

Вот какая злюка, а я и не знал! Если она и роза – то с очень колючими, прямо таки, осиными шипами-жалами. Она показала мне новую, доселе незнакомую черту своего характера, и это надо будет учесть в дальнейшем, чтобы не стать у нее подкаблучником.

- Да что ты, Софочка, упаси тебя бог так подумать!

Я повернулся к ней и теперь уже нежно и искренне, без притворства, как это было давеча под кленом, поцеловал ее в пульсирующую заушинку под сережкой. Ее рука медленно опустилась, но недовольные нотки в голосе продолжали оставаться, когда она заговорила вновь:

- А ты знаешь, что в Новосибирске ты у меня первый мужчина за эти несколько месяцев, и, вообще, первый после развода. А ты…

- Ну ладно, рыбка, прости меня, мудака!

- И, вообще, тут дело не в имидже недотроги, хотя это для меня тоже важно. Я, если хочешь знать – очень дорогая штучка, в здешней глуши на такой товар покупателя не найти, я просто так тебе ноги не раздвину, чтобы потом мое имя на всех углах трепали. Просто влюбилась в тебя, сама не знаю за что. Не такой ты уж и красавчик, если строго посмотреть, и покраше ухаживают. Просто ты на вид странный, необычный, вроде как, первозданный какой-то, что ли, как Адам из райского садика. Ну, и изголодалась, конечно – что там говорить - тоже за это время…

Она повернулась ко мне и погладила по волосатому курчавому галстучку на груди, который связала мне мама и который был намечен на моем теле с самого рождения.

- Сравнила, тоже мне, – Адам из детского садика. Я что – маленький тебе? Просто помладше чуть-чуть, - сказал я не совсем искренне: разница в пять лет в этом возрасте ощущается явно, друзья бы сказали мне, что связался со старухой. Да что они понимают?

- Ладно, проехали, - сказала Софья совсем оттаявшим, воркующим голоском. – Ты просто меня люби, Коленька, и никогда не упрекай. Хорошо?

Я кивнул – счастливый.

- Послушай дальше. Вообще-то, Алекс бабником был, он, вроде, и любил меня, а сам никакую юбку не пропускал мимо. Но мне это было до лампочки, я-то его вообще, сроду, не любила. За сладкую жизнь замуж вышла, а не за него. А с потенцией у него все в порядке было, зря ты принизил его. Он и спящий мог. Бывало, приду поздно с репетиций, а он спит пьяный после какой-нибудь вечеринки. А мне охота, я же живой человек. Не пойдешь же на улицу искать мужика, да я ему и не изменяла никогда. Так я сниму с него исподнее, помну его болт, он и встанет колом. Я сверху усядусь и сделаю свое дело, а он спит себе, не реагирует даже, только фыркает во сне. Представляешь!

Мне было неприятно слушать про ее постельные дела со своим мужем, и я перебил Софью вопросом:

- Так отчего ж вы разошлись, все-таки?

- А мне мало было одного богатства и плотских утех. Повзрослела и поняла - для полного счастья мне любовь нужна, а не просто интим. Любимый человек, то есть. Вот, как ты, например. А тут и формальный повод для развода нашелся: он меня трихомонозом наградил – сам не уберегся по пьяне и меня подставил. Конечно, я потом вылечилась. После суда он меня даже домой не запустил, выбросил чемоданы с моими вещами и вытурил из дома, еще и сказал, чтобы я ему больше на глаза не попадалась. Иначе мне живой не бывать. Правда цацки, которые мне надарил, за время нашего знакомства и замужества, не забрал и даже кошелек, с деньгами на дорогу, под ноги швырнул. Ну и фамилия его, красивая, при мне осталась. Это, как в случае с Галиной Вишневской. Дверь захлопнул так, что аж весь подъезд задрожал, и я поняла - старая жизнь закончилась, надо начинать новую. В итоге, пришлось мне мотать из Киева в самую глухомань.

- Это Новосибирск-то – глухомань? – укорил я Софью, пряча за равнодушием в голосе немалую обиду за наш трудовой, рабочий город.

- Котик, да ладно тебе, я понимаю, тут твоя родина. Конечно, Новосибирск – столица Сибири, но не пуп же земли. Есть города и получше… - Софья нежно потрепала меня по вихрам. – Какие у тебя мягкие, шелковистые и густые волосы! И красивые, с волной… А ведь меня и в Москве и в Питере ждали. И из загранки приглашения были. И дернули же меня черти приехать сюда! Не знаю сама почему: или от отчаяния или спрятаться подальше от Алекса захотелось, но все это произошло как-то спонтанно, неосознанно. Просто позвонила в кассу «Аэрофлота», спросила, в какой крупный город билеты свободно имеются. А тогда бархатный сезон был, напряга с билетами. Кассирша мне сказала – на Новосибирск есть. Состояние у меня тогда ненормальное было. Я знала, что тут у вас хороший оперный, прилетела, прямо с самолета в театр направилась. Меня сразу, без разговоров, приняли в ведущие солистки. Представляешь, оказывается меня многие из дирекции и труппы уже слушали, а я и не знала! Может, это Судьба толкнула меня сюда или, в самом деле, черти? Чтобы тут встретить тебя?.. А ты был в Киеве?

- Нет.

- Ну, вот, побываешь, тогда и поговорим, насчет вашей столицы всей татарской земли.

- Ну уж, знаешь что!..

- Да ладно, не заводись, котик, какой ты ершистый все ж! – и Софья положила мягкую, горячую руку мне на пах и стала там чем-то безвинно поигрывать.

- А девичья фамилия у тебя какая была, неблагозвучная что ли? – ее нежные прикосновения примирили меня с ней.

- По-русски – не знаю. А по-английски – да. Хэг – у меня была фамилия. Карга старая - в переводе. - Софья трескуче и, как мне показалось, стервозно рассмеялась.

- Ты что, англичанка?

- Да, но только - наполовину. Отец мой – Роберт Хэг – был коммунистом, хотя сам был из дворянского рода, имел даже титул – «сэр». Заразился в молодости вирусом марксизма, ну и приехал в Россию в тридцатых годах коммунизм гребаный строить. А через несколько месяцев понял, что попал прямехонько в Ад, что тут фигня, рабство духа и тела, а не социализм, но обратно его уже не выпустили, в ловушке у красных оказался. Направили его на Украину на укрепление сельского хозяйства главбухом - он в Таращах, в заготконторе работал. Там и женился на матери моей – русской, из семьи потомственных интеллигентов. А после и я родилась. Кстати, у мамы в роду все были врачами да инженерами. Вообще-то, у нее фамилия тоже ничего себе была – Адова. Представляешь!

- А родители твои не возражали, насчет переезда в Новосибирск?

- Да нет их у меня, маму еще при Сталине по «делу врачей» арестовали, она на первом же допросе умерла – сердце не выдержало. А отца три года, как похоронила. Одна я теперь во всех отношениях – ни родителей, ни мужа. Но зато у меня есть нечто бОльшее… - она вдруг прикусила губу и примолкла. Выдержав паузу, закончила совсем другим: - Да все ништяк, все уже прошло, уже не переживаю, хоть и грущу по радокам иногда.

- А что отец тебе про Англию рассказывал? У него там родня осталась?

- Осталась. Кстати, наш род и с русскими породнен был еще с Петровских времен, когда мой прадед, сэр Эдвард Хэг приезжал с посольством Английским в Питер. Из России он увез русскую жену - княжну какую-то. Отец мне и фамилию ее называл, да я наивной была, советской насквозь, мне это по фене было, вот и не запомнила. А жаль! А сейчас и спросить-то не у кого. Так что я, получается, даже больше русская, чем англичанка. Но, ладно, потом об этом. Все, давай спать, у меня репетиция в девять.

Я посмотрел на настенные ходики, висевшие на стене напротив окна. В отсветах неона, льющегося с улицы, сумел разобрать, что время приближалось к четырем утра. Софья повернулась на бок, к стенке, и закрылась одеялом, свернувшись калачиком. Я тронул ее за плечо:

- Я к чему клоню-то… Вот ты, говоришь, одна… Так, может, теперь со мной, то есть, может, нам теперь вместе, а? Вот… Короче, Софочка, ответь мне на мой вопрос конкретно: пойдешь за меня замуж?

- А какое сегодня число?

- Уже тридцатое, тридцатое сентября.

- Знаешь, котик, для тебя я сделаю все же послабление. Даю тебе срок до Нового Года. К этому времени заимей квартиру и машину. Для начала, хоть, «Запорожец». Как это добыть – дело твое, ты у меня умный, придумаешь, иначе, считай, что я ошиблась в тебе. А дальше - дальше я и себя и тебя вытяну. Я достойна петь где-нибудь в «Гранд Опера» или «Ла Скала», а не в этой дыре. Да ты и сам видишь: такие, как я на помойке не валяются.

На сей раз, чтобы не раздражать Софью, я сглотнул обиду, по поводу ее пренебрежения к моему родному и любимому городу, и она с трудом пролезла в меня, будто я заглотил ком толстой, оберточной бумаги.

- Председатель жюри в Тулузе, - между тем продолжала щебетать утихающим голосом Софья, - где я выступала на конкурсе, и он же директор Гранд Опера - месье де Бонфон, меня лично пригласил в свой театр. Представляешь?! Но реально это оказалось не просто - уехать из СССР. Эх, дура я была, надо мне было просто остаться в Париже, а не возвращаться назад. Сейчас бы блистала в Европе! Вот так, мой котик. А ты думал! Ты люби меня, люби меня крепко! Я талантливая и красивая, добьюсь, чего хочу, все равно в загранку через годик, а то и раньше, укатим. Уже и придумала - как. Знаешь, мы с тобой пока расписываться не будем - так поживем. А я сделаю фиктивный брак с каким-нибудь иностранцем. Я тут одного уже негритоса нашла, принца из Конго, а еще за мной швед один командировочный, инженер какой-то крупный, наследник у богатого папы то ли каких-то пивных заводов, то ли булочных, тоже ухлестывает. Вырвусь за кордон, потом и тебя за собой вытащу через годик. Заживем! И родню свою в Англии найдем. Как тебе мой план, котик?

- Но рыбка моя, а как же…

- А как хочешь! Все, котик – спать! И пока ЭТО не сделаешь, ко мне на пушечный выстрел не подходи, на тебе свет клином не сошелся. И помни – жду только до Нового Года! Я ставлю стрелку на «без пяти двенадцать». Потом ты для меня не существуешь, как и я для тебя. Заруби себе это на носу. И еще запомни: своих решений я никогда не меняю… Да не бойся ты, терпела без мужиков несколько месяцев – и еще потерплю. Я же – похотливая! – не удержалась Софья, чтобы не съязвить напоследок.

Она натянула одеяло на голову, давая понять, что разговор закончен, и через минуту я услышал ее ровное, сонное дыхание. И я понял: сейчас я услышал вовсе не ее - голосом Софьи говорила сама Судьба: таким голосом судья объявляет судебный приговор подсудимому – окончательный и не подлежащий обжалованию.

Ах, как мне хотелось в этот момент выпороть ремнем ее литую задницу, подпортить синячными полосами ее белоснежные, безупречной формы, телеса, чтобы выбить из Софьи эту капиталистическую дурь, этот тип мышления загнивающего капитализма!

Я тоже не был в восторге от нашего соцстроя, но это было, как бы, родное, свое, хотя и довольно дерьмовое… Откуда мне тогда было знать, что я был простой жертвой партийной пропагандистской машины, как и сотни миллионов жителей СССР? Ведь я с детства впитывал этот образ жизни, эту идеологию. Меня учили в школе и дома: слушай старших, слушай партию, она мудрая, знает, куда рулить. Пресса и радио, а потом и телевидение не имели себе альтернативы. Радио, с начала в моей жизни, было в виде черной раковины громкоговорителя на стене, потом появился радиоприемник «Рекорд», вещавший только на средних и длинных волнах и не ловящий заграницу. Потом появились и коротковолновые приемники, но всякие «Голоса Америки» и «Свободные Европы» глушили, настоящая правда была недоступна.

Я был школяром, когда Хрущев заявил: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!». На двадцатом съезде партии приняли Программу, там было сказано, что заветный коммунизм построят к 1980 году. Я тогда думал: к тому сроку я еще буду молодой. Мне будет только тридцать – поживу в свое удовольствие припиваюче. И, правда, сначала шло, вроде, все неплохо. Магазины потихоньку, но уверенно, наполнялись товарами, продуктами, и не только «первой необходимости». Сеяли в Заполярье кукурузу, досрочно - в мае - собирали невиданный урожай яблок, строили «хрущевки», куда переселяли народ из коммуналок.

У нас в доме, в начале шестидесятых, появился даже холодильник – «Днепр». Когда его привезли и установили, я прошелся по квартире, осмотрел ее, как будто впервые, оценивающе. У нас был радиоприемник «Чайка», телевизор «Енисей», добротный румынский дубовый шифоньер, две железные никелированные кровати с панцирными сетками, светлый отечественный сервант, полный всякой посуды, круглый, сделанный под заказ стол, под новомодной полиэтиленовой скатертью, трюмо, диван из кожзама, с валиками и деревянным верхом с полочками и зеркалом.

Глядя на все это богатство, я думал: ну, что еще надо человеку для жизни? Все у нас есть. И сказал маме:

- Вот бы дедушка Ленин увидел нашу квартиру! Мам, мы, наверное, живем, как цари, правда?!

Я искренне верил сам себе. Ведь еще каких-то пять лет назад мы ютились в коммуналке, где все убранство комнаты составляли две железные кровати, стол с тремя стульями, этажерка и шифоньер. А из бытовой техники имелся лишь черный, бумажный блин динамика, с одной только ручкой – регулировки громкости.

- Правда, сынок! – ласково погладила меня по голове мама.

А отец только усмехнулся. Скрытно, но я заметил. Уже много позже я узнал, что он был сыном лавочника из Белой Церкви, а матерью отца была поповская дочь. И жили они – ни чета нашей нынешней жизни. После революции родители отца были репрессированы, а сам отец, несмотря на полученное хорошее образование, коим, после революции и гражданской войны, считался техникум, далеко не пошел из-за невозможности вступить в партию, как сын «врагов народа». А позже, в 1937 году, будучи директором совхоза, был осужден на десять лет лагерей. За что? За свое происхождение? За то, что он написал учебник по коневодству, который потом запретили и изъяли из обращения?..

Но в тот момент я ничего об этом не знал. Родители мне не говорили о прошлом отца. Основанием же для моих благих рассуждений о нашей распрекрасной советской жизни у меня были. У нас было полное собрание Большой Советской Энциклопедии. Я ее особо не читал, но, как-то, открыл страничку про Америку. Там была фотография, которую я запомнил на всю жизнь. На ней были сфотографированы с десяток оборванцев вблизи полуразрушенного сарая, а под снимком подпись: «Типичная американская фермерская семья».

Как я жалел бедных американцев! И как радовался за нашу справедливую благую жизнь! Так нам говорили в школе, так нас поучала партия. Параллельно, в наши бедные головушки, втельмяшивались россказни о том, как паршиво жилось в царской России народу. А, ведь, до Первой Мировой, Россия занимала пятое место в мире по доходу на душу населении! Рубль был твердой, почитаемой валютой. Хлебом и маслом, за избыточностью, кормили Европу. К нам ехали работать из-за границы те же швейцарцы, отчего пошли «швейцары» в прихожих ресторанов и банков, поляки, румыны; вовсю селились немцы, голландцы…

…Пока же все шло хорошо, и я не предполагал, что это был пик самого справедливого в мире строя и что к тому времени ресурсы этого строя были исчерпаны, и страна уже вошла в преддверие застоя. А дальше будут… А дальше будет сам застой, потом пустые полки магазинов, потом «Продовольственная программа» с продовольственными карточками, очереди за любой, мало-мальски необходимой в быту штуковиной, барахолки, где купить что-то нужное можно было только втридорога.

Но в данный момент, лежа на раскладном диване в номере гостиницы, пригретый ласковым женским телом, я ничего этого еще не знал.

Меня занимали другие думы: где взять деньги на квартиру, машину? Заработать их за три месяца было немыслимо. Убить, украсть, ограбить? Первое – отпадает сразу. Да и где я найду еще одного такого Корейко, вроде Алекса, с его миллионами? Они себя не афишируют. Украсть, ради Софьи, я бы еще мог. Тоже вопрос: что и где? Ограбить банк? Тоже согласен рискнуть. Но одному – невозможно, шайки у меня нет, нет и опыта в подобных делах. Обчистить ювелирный магазин? Положим, мне это удастся, и я не попадусь. Но как мне за короткий срок реализовать награбленное, перевести всю эту золотую муть в деньги?

Ах ты с-сука-любовь, что ты с нами, подлая, делаешь? А, впрочем, любовь ли это, если я не могу ради любимой кого-нибудь ухайдакать? Нет, просто я, в принципе, это не могу сделать. Но, в глубине души, это оправдание казалось мне не слишком железным…

Впрочем, я был парень с прибамбасами. Я, ведь, откровенно сказать, любил еще одну женщину. Больше жизни. Но то была виртуальная любовь к тому, кого не было в реальности, к тому, кого я создал в своем воображении и кого, может быть, никогда не встречу в действительности. Но об этом я расскажу как-нибудь позже. А здесь, под одеялом – вот она, Софья, живой человек из обворожительной плоти. А, может, у меня к Софье и не любовь вовсе, а увлечение, а реальная любовь это та, другая, виртуальная? Ведь ради той, которая жила только в моей голове, я и, правда, мог и убить. Но это тоже ненормальная откоряка – убить ради того, кого никогда не было и нет. Каково вам это а, милый читатель!? Уж не схожу ли я сума?

Я заснул с тяжелыми мыслями и не сразу, они ворочались в моей голове, как стальные бильярдные шары, не находя своей лузы.
Нажми «Нравится» и читай нас в Facebook!

По теме Избранник Ада. Глава I

Избранник Ада Глава XIV. Люцифуг Рофокаль - король мира

…Итак, в десятом часу вечера, в пятницу тринадцатого октября, я начал подготовку к вызову Дьявола и первым делом выставил на свой рабочий стол пузырек с козлиной мочой. Но для...

Глава 12. высокие технологии ада

Витиеватое шоссе Чешских Карловых вар привело машину Менкериила к одному из самых известных гейзеров Европы Вржидло. Единственный оставшийся в живых после перестрелки в доме дяди...

Адам и Ева...

Адам и Ева... Идут верующие муж и жена по дороге и рассуждают на тему того, как Адам и Ева плохо поступили. Зашли переночевать к старцу. Он их приглашает к столу и говорит: - Ешьте...

Глава 1

Барабаны оглушительно стучали у меня в голове. Казалось, что отряд барабанщиков стоит рядом со мной и изо всех сил лупит по большим гулким барабанам. На самом же деле отряды воинов...

Глава 2 - Пробуждение языческих богов

Память – весьма интересная штуковина. Некоторые события запоминаются довольно чётко и ясно, а многое забывается, как дурной сон. Кто то помнит больше хорошее, нежели плохое, иные...

Глава 1. Таинственная штольня

ЕСТЕСТВО - все, что есть; природа, натура и порядок или законы ее; существо, сущность по самому происхождению. Духовная жизнь чужда земного естества. Человек по естеству своему...

Опубликовать сон

Гадать онлайн

Пройти тесты