Ты, как всегда, опаздываешь...

Официант вытянул из бутылки протяжный пугливый звук и положил пробку передо мной на скатерть. Она легла стреляной гильзой, но, вместо пороха, когда я поднес ее к лицу, пахла вином, морем, душной летней ночью, поцелуями на балконе… Черт, нельзя быть таким сентиментальным: нюхаешь пробку, вино в бокале и уже ранен! Слишком много воспоминаний. Одно время я хранил у себя дома пробки откупоренных бутылок. Бросал в большую вазу. Однажды, когда мы только познакомились, и ты первый раз пришла ко мне, то сказала ревниво: «вот, сколько у тебя пробок, и каждая – это, наверное, секс.» «Ах, так, - ответил я, - ты думаешь, как открывается бутылка, это обязательно секс? А для меня, видишь ли, пробка означает, что бутылка была открыта и выпита. И все….» Ты, кажется, не поверила, и потом, втихаря от меня, выбросила их. Подозреваю, даже топтала каблуками, и твои рыжие кудри летали огнем над этой расправой. Пустяки, мы потом с тобой изрядно пополнили пробками эту вазу….

Первый бокал. Все теплеет – разбросанный в полутемном зале свет, красные салфетки на столах. Лица женщин, их взгляды, жесты. Я немного слежу за ними, поэтому отмечаю перемены. За их кавалерами меньше, они для меня, скорее, застывшая картинка, фон натюрмортом – в тех же позах, что я заметил в самом начале. Вечером, в ресторане, если я один или жду, я люблю додумывать дневные мысли. Здесь, в этой атмосфере, и под влиянием вина их ход приобретает как бы вид танца.

Я жду тебя. И у моих мыслей есть время потанцевать….

Что там у нас, ах, да – балкон… Ты опоздала на нашу первую годовщину, мы поссорились, я хлопнул дверью. Потом - погулял, поостыл. Но возвращаться обычным образом не хотелось: это было бы банальное «извини, погорячился», чтобы потом – вечер надутых губ и молчанки. Я решил лезть по балконам, тряхнуть армейской десантщиной: на седьмой панельный этажик, тот еще балбес…. На пятом появился, как волк из «ну-погоди», прямо перед лицом какой-то дамочки в ночнушке. «Ромео-дурень, - говорю, - из сорок девятой, не подумайте ничего плохого». Даже перчатки попросил, а то руки уже были в порезах. И она предлагала мне потом плечико подставить. Дополз кое-как до седьмого (армия все-таки давно была) - весь в известке, на шее борозда от чьей-то бельевой проволоки, и уже, видимо, с такой мордой, что ты, только увидела меня сквозь балконное стекло, сразу стала рыдать, как вдова, будто я не долез, а сорвался и лежу под балконом, навроде упавшего с веревки тряпья. И потом мы целовались прямо там, не отходя, полчаса, а в перерывах ты мутузила меня своими кулачками, выбивая известку….

Я смеюсь, прикрываясь от ресторана салфеткой, и тоже почти плачу.

Я хочу напомнить все это тебе, но ты опаздываешь…

У стойки суетятся бармены. Администратор-итальянец одного называет то рыжий, то рыжик, забавно, с южным мягким акцентом: «рижик»…

Справа от меня большая компания армян. Все дружно напиваются в унисон. Это напоминает мне юность – когда честно напивались, и это отдавало прекрасным молодым варварством. Вставал один из зачинщиков, отец парня, закончившего юридический. Говорил, я сегодня плакал, когда узнал, что сын закончил с красным дипломом. У него темный лик, как на старой иконе. Опаленный войной. Потом он сел, и я услышал рассказ, видимо в продолжение разговора….. «С нами был врач, - рассказывал он, обращаясь к соседу, – как его, который по животным? А, ветеринар. И вот последний день войны. Он на пулеметном блиндаже, а я на наблюдательном пункте. Начался минометный обстрел. Я говорю, иди в блиндаж, тот – нет, там жарко. Разорвется мина – мы считаем до семи, если все нормально, поднимаемся – вроде, осколки сели. А тут кричат – Марат ранен. Подбегаю, отгибаю шинель, ноги нет, кишки ползут и кровь хлещет. Крупные вены перебиты. А этот парень, ветеринар, много жизней спас. И он говорит – ребята, я столько людей спас, спасите меня. Не спасли, ничего не поделаешь….»

Левее сидит парочка. Девушка густо накрашена. Они почти не смотрят друг на друга. У него отсутствующие взгляды вдаль – ни о чем. Она же, видя это, сохраняет полуулыбку на лице – как бы защищаясь от его равнодушия, и не давая совсем потухнуть тусклому огоньку, чтобы им не стало совсем уж холодно вместе. Она рассказывает, как хочет жить в Калифорнии. И, может быть, этой полуулыбкой как бы удерживает свою веру, что с этим парнем еще не все потеряно, и он именно тот, кто увезет ее туда, в Калифорнию.

А я однажды увозил тебя в Калифорнию. Помнишь, мы взяли на прокат «понтиак» в Сан-Франциско и покатили на юг, вдоль океана? Где-то, кажется, в Санта-Монике, когда мы глубокой ночью, измотанные дорогой, заехали в городок, ты дернула меня за рукав: «Отель Калифорния»! Ты решила, что это тот самый, из песни, где «pink champagne on ice». Хотя отельчик оказался так себе, третий сорт, мы все-таки сняли номер. Но когда в постели в темноте на тебя заползла какая-то сороконожка, ты стала визжать и прыгать до потолка. Ты кричала, что эти сороконожки заползут тебе туда, куда… и ты родишь завтра пятиглазого мохнатого кузнечика! Остаток ночи пришлось досыпать в машине. Я подогнал ее к самой кромке пляжа, и там под шум волн мы уснули. А под утро был прилив, и когда я проснулся и открыл дверь, чтобы выйти размяться, вода стояла только сантиметра на два ниже порогов машины. Я не стал тебя будить – под утро ты так смешно спишь: пухлые губки вперед и тихонько выдыхаешь через них, как будто тушишь свечи. Я смотрел на тебя, слушал твое дыхание, рядом, везде плескала вода…

Клянусь, за всю жизнь мне не удавалось снять лучше номера, чем был этот салон «Понтиака»…

Я хотел сказать тебе, посмотри, какой у этой девушки макияж: прямо-таки холст, масло…. У меня есть постоянный мужчина, говорят эти напыщенные краски на ее лице. Кажется, она позаимствовала их из окружающей обстановки – разгоряченной, но искусственной.

То есть, это я так хотел сделать тебе комплимент. Потому что ты красилась всегда как-то неуловимо, небрежно, за одну минуту. И этих акварельных мазков было достаточно…. Но ты как всегда опаздываешь.

Потом… Потом мы надолго расстались с тобой, почти на три года. Где я только не был за это время…. В Канаде разыскивал пропавших японских туристов на окраине Ванкувера, там, где прямо от фуникулера начинается дикая лесная глушь, и бродят медведи. Японцы подумали, это просто продолжение Стэнли-парка, забрели слишком далеко, и медведица одним из них крепко закусила…. Потом мы, команда поисковиков, заливали бурбоном это зрелище в забегаловке, по дороге на Вистлер. Там обслуживал официант, который выиграл три миллиона в лотерею, но продолжал, как ни в чем ни бывало, ходить с этой кофейной колбой по залу: «Some more coffee for you, sir?» - будто с перепуга, и полгорода ездило просто на него поглазеть.

А как-то зимой, через год, меня потянуло на что-то ностальгически нашенское, и я оказался в той русско-турецкой бане, в Бруклине, где на втором этаже кабинки и вызываешь массажистку по фотоальбому. Там, оказалось, половина бывших наших, сбежавших на гастролях из какого-то театрального кордебалета. И я вызвал одну, потому что она была дьявольски похожа на тебя. Потом я до утра пил русскую водку в тамошнем буфете внизу. Так что, вдруг, получилось, даже слишком ностальгически…

Еще я видел, как морские котики вертят головами направо и налево по бесконечному океанскому горизонту, а дотошные биологи рассказали мне, что так они, котики, пытались столетиями выследить приближение охотника с отравленным копьем. И у них сформировалась первобытная базальная тревожность. Биологи писали об этом диссертации.

Но я не о том!
Кажется, я пропустил это копье, милая моя, и теперь непоправимо ранен. Поэтому сейчас здесь, сижу и жду тебя. Но ради чего? Ведь, спустя столько лет, у тебя, должно быть, совсем другая жизнь, и мне стоило бы просто уплыть обратно, в свои темные холодные воды.

И зачем я обманываю себя, что, вот, повстречаюсь с тобой, посмотрю на тебя, и все пройдет, рана сама затянется? А я смогу, как парусник, на полном ветру, разрезая грудью волны, плыть вперед, жмурясь от солнца…. Не знаю. Наверное, я опять безнадежно пытаюсь что-то исправить? Что-то из прошлого, что сделал не так. И если посмотреть, получается, что я слишком много сделал не так. У меня есть подозрение, как если и сейчас, в своем настоящем, я без конца все опять-таки делаю неправильно, не так – чтобы потом было что исправлять….

В центре зала какой-то юбилей. Судя по всему, во главе стола сидит виновник. Стол богато накрыт. Мужчина выложил руки на скатерть, оглядывает блюда. Так, словно они – украшения на его пальцах и запястьях – браслеты, перстни, кольца. И замечательно, что их может видеть весь ресторан. Молоденький парень, младший родственник, рассказывает пожилым, как он гоняет на байке. Те, при галстуках, в своих мышиных костюмах, подвыпили и слушают его снисходительно.

От выпитого видно, как именно они стареют: жизнь расползается с их лиц в разные стороны – морщинами, мешочками, темными пятнами, как стая пауков. Я вижу, как они высасывают из него молодость.

Пока человек молод, он вбирает жизнь, ее соки. Потом, с годами, в нем возникают трещинки, потертости, прорехи, как на старом костюме. И жизнь начинает потихоньку просачиваться прочь, покидать его.

Там же сидит беременная. Почти на каждом большом юбилее почему-то обязательно есть одна беременная – может, так жизнь пытается приноровить еще одно свое маленькое будущее начало к чьему-нибудь уже устоявшемуся расписанию? Женщина обернулась ко мне, всмотрелась, когда я вошел. И через мгновение ее взгляд опустился: беременным на последних месяцах трудно удерживать взгляд, плод тянет вниз. Молоденький родственник юбиляра взялся говорить тост. Очень неуместно - девочка на сцене начала танцевать стриптиз, и все смотрели на нее, а он вдруг встал с рюмкой. Его никто, конечно, не слушал, и он, сказав несколько слов, сел все так же с полной рюмкой. Видно было, что старики теперь присосались к другой молодости, не оторвешь….

Много чего делается вокруг - но это не так уж важно. Ведь я здесь, потому что понял одну вещь: я жил для тебя, моя дорогая!

Знаешь, я пил вина и выбирал блюда, чтобы запомнить для тебя нежнейшие. Перелистывал тысячу поэтов, чтобы читать тебе наизусть достойнейших. Прошел целый атлас дорог, чтобы уберечь тебя от скользких и глухих. Я ослеплялся светом и бродил во тьме, чтобы познать их суть, их тайну. И теперь я принес все это тебе.

Войди же!
Но ты, как всегда, опаздываешь….
Нажми «Нравится» и читай нас в Facebook!

По теме Ты, как всегда, опаздываешь...

Всегда Кармен

Еще утром, медленно и как-то печально, падал пушистый снег, а сейчас, в полдень, снег весело громоздился сугробами на обочинах дорог, сверкая и слепя глаза. Снег поскрипывал под...

Всегда говори Нет!

Эта статья посвящена разоблачению модного ныне движения «Всегда говори «Да!» и ознакомления людей с новым и по-своему уникальным движением «Всегда говори «Нет!». Соответственно...

Всегда быть радостной

Не знаю, знаешь ли ты или нет, близ г. Тула, до революции родилась одна слепая девочка. Назвали ее Матронушкой. Когда ей исполнилось 14 лет, что-то случилось с ее ногами, и она...

Я всегда буду помнить этот день!

- Господи, боже мой! Я не могу поверить! Я чувствую себя на седьмом небе от счастья! - Я тоже очень счастлив, родная, но… - Подумать только! Я уже думала, что ты никогда не...

Я всегда буду рядом

Я всегда буду рядом, даже когда ты уедешь. Яркими красками, детскими голосами, телефонными звонками и стуком в дверь. Каждая бродячая собака... ...которую ты встретишь, будет...

Ключ к успеху всегда при вас

«Не мы такие — жизнь такая», — убеждение слабых, не являющихся хозяевами своей жизни людей. Успешные люди считают, что они в состоянии иметь всё, что захотят, и они это получают...

Сонник Дома Солнца

Опубликовать сон

Виртуальные гадания онлайн

Гадать онлайн

Психологические тесты

Пройти тесты