Моя жизнь. Часть 18. Судьба романа. Начало пути к Богу

МОЯ ЖИЗНЬ. ЧАСТЬ 18. Судьба романа. Начало пути к Богу.

Великим моим утешением в жизни во времена многих страданий было долгое внутреннее обещание, всегда живущее во мне, относительно некоего моего предназначения, и именно оно тащило меня по жизни, давало силы, надежды, было долгой внутренней опорой, самим стержнем, на который я смотрела не без удивления, порою и чувствуя в себе недюжинные силы, природа которых была мне неизвестна, но и без которых я была бы не я. О, как разумна была судьба, казавшаяся, однако, жестоким и беспощадным произволом, ведущим меня через насилия, боль, изгнания… Но и вытаскивающая меня из казалось бы самых тяжелых ситуаций легко, играючи, но и с тем, чтобы еще неостывшую окунуть в новый опыт, достаточно непривлекательный бытия, дабы извлечь и новую порцию терпения, понимания, а в итоге и знаний, как примерно устроен этот мир на практике, дабы все претерпевания оседали во мне тем пластом, на который я смотрю и теперь и черпаю оттуда первозданную мудрость, которой Бог на самом деле наделяет всех, всех ведя путями заковыристыми, часто неприглядными или низменными, но в итоге вручая навсегда то, чему цены нет. Видимо, Богу было угодно основательно, тщательнейшим образом, на сколько это было возможно в моем варианте, провести меня через свои материальные инструменты, чтобы взращенное во мне стало доказательством, что истинно работает совершенное духовное знание в мире материальных отношений, которое мне еще предстояло усвоить из Святых источников и из рук Самого Бога. Так Бог ведет всех. Сначала – опыт, неумолимая практика, с позиции человека видимая, как дело жестокое, долгое, навязчивое и почти бессмысленное. Но практика к практике и так жизнь за жизнью и с разных сторон… Человек становится носителем мудрости той, которая и нужна Богу, которую он и добивается от каждого, чтобы в итоге на этот опыт положить высочайшие знания духовные и не найти возражений в уже все прошедшей и усвоившей душе, дабы она не вырывалась из слова Бога, но нашла в нем авторитетный ответ и подтверждение усвоенному и разъяснения всему, что происходило и торжествовало в ее битой и настрадавшейся всеми путями душе. В своей судьбе я однозначно подходила к тому перешейку, к тому неминуемому стыку, который и должен был соединить меня с Богом. Все, что ни предложит Бог судьбою, все прочищает мозги, ибо работа над каждым Бога совершенна, и открывает многие двери, включая те, что были заколочены; сколько же догм рассыпаются, испепеляются, когда человек их проверяет на себе, примеряя руками Бога на своем теле и душе, что так яростно примерял на других качествами и деяниями всякого рода, что Бог как бы попускал, а на самом деле уготавливал и тебе свою примерочную в достаточно изощренных вариантах. Только Бог знает уязвимое место, каждого, долги каждого, как неминуемые как закон последствия греховной и благочестивой деятельности, тянущиеся издалека, и с каждым работает уникально, неповторимо, и очень часто давая одно, имеет целью всучить, ввинтить, узаконить и второе и третье и … пятое… А первое, что лелеяла душа, зная в себе как единственную и великую причину движения, – как бы и ни причем. Для души это – несбывшаяся цель, катастрофа или потеря, а для Бога – это преодоление иллюзорных энергий Бога, преодоление двойственности материального мира и привязанностей в нем, шаг только вперед, только к Богу, к своему изначальному предназначению. О, сколько раз жизнь меня насиловала, применяя ко мне методы отнюдь не детские, расслабляя меня и волю, хотя и не убирала вожделенный стержень. Кармические последствия из предыдущих рождений, как и иллюзорные энергии, Волею Бога подоспевали кстати, чтобы не только воздать за то, что смела в других телах по отношению к другим, но и в связи с поставленной на меня Целью и Планом Бога, могла обновить свой опыт, подкорректировать качества, ибо другие качества уже позволяли последствия греховной прошлой деятельности обернуть мне во благо знаниями, без которых писать бы свои духовные труды, даже управляемая Богом, я бы не смогла, да и Бог бы не взялся работать со мной и надо мной в столь непростом направлении. Надо было в рамках и на законных кармических основаниях мне все напомнить, разъяснить, вздыбить ум, разум, чувства, направить ум в русло необходимых пониманий, чему благоприятствовали уже добытые мною из прошлого качества, приблизить к работе материального мира над человеком, дабы я это и осознала, дать уроки щадящие и на всю катушку одновременно, чтобы было в себе на что опереться, входя с Богом в Божественные Планы на себя в свое время осознанно, как в свои, ибо уже не видя после такой работы Бога над собой противоречия. Именно для этого Бог дал мне и писать роман «Становление», имея целью не повести меня дорогами чисто земными, но дать опробовать перо, сам труд, дал работу направленную мысли, дал в этом острую и не проходящую внутреннюю необходимость, дал и то, что было никак не схоже с кропотливым трудом писателя, ибо я писала роман не отрывая почти ручку от бумаги, и перепечатывала без правок, хотя писала путем естественным, но без творческих мук, без поиска слов, без особых усилий, ибо после такой практики, после такого насилия судьбы, из меня буквально вырывались мысли, идеи, образы, характеры… Единственно, что мне приходилось продумывать несколько минут, это сюжет, хотя бы примерный. И далее развивалось под пером. Канва произведения была мне абсолютно ясна – это путь становления личности, путь выбора, предпочтений, ошибок, путь человека молодого в самом начале со скрупулезным исследованием его внутреннего мира, состояния, причин и следствий, им управляемых, психики, реакций, наконец, раздумий… все – только через путь человеческих взаимоотношений в разных ситуациях разного порядка. Однако, я никак не пыталась писать или дублировать в героине и ее пути себя. Хотя давала ей рассуждения достаточно глубокие, пусть и не сразу, к ним буквально подводила ситуациями и ее страданиями, ее личным путем, который изобретала на ходу, вместе с ней проигрывала, позволяя ошибаться и смотреть, что из этого получается, и так шаг за шагом сужая коридор ее выбора, придавая большое значение окружающему материальному миру, личному опыту, наставлениям и судьбам других людей, личным контактам, личным поискам, ошибкам и самому неустанному мыслительному процессу. Все в совокупности, включая труд, Родину, родных, опыт старшего поколения, врагов и недругов, все вело к развитию, к становлению личности к ее победам, к ее поражениям, к развитию мировоззрения и восприятия действительности, к ее подъему по личной лестнице становления с позиций пока материальных, ибо иначе я и сама не умела мыслить. И вот теперь, когда был роман написан и передан через секретаря на рецензирование в Ростовский союз писателей, я оказалась в состоянии несколько несвойственном мне, пустынном. Мне было тридцать четыре года… И куда дальше? То ли я хотела? И в этом ли был тот неуемный стержень? Такая слава писателя никак не устраивала… Каким бы ни был ответ, он уже был неинтересен, не воодушевлял. Что-то во мне говорило: нет, не то… Роман уместился на четыреста печатных листов, плод долгих трудов долгих лет… Писался в самых разных условиях, и на работе (в РНИИРСе), и в школе, когда было свободное окно, писался и ночью, когда нежданно приходила муза, писался и до и после домашних с мужем разборок, писался и когда заигрывалась дочь, писался добрые десять лет… И что же? Отдала – и в ответ в сердце пустота, или чувство, что и это не то. А мысль услужливо и в который раз говорила, что, ну, какая польза от еще одной книжки, которая, даже если выйдет в свет, будет пылиться где-то на полках, ибо то, о чем я пишу, много и разными путями описано другими, в самых разных вариантах. Что могу я привнести в этот мир? Слишком сильное внутреннее обещание превосходило и этот роман и все другое в этом направлении. Но и без дела, в ожидании результата было тяжело, пусто, безысходно. Может быть, все же этот путь? Но почему такая великая неудовлетворенность? Почему в душе штиль в этом направлении. Почему, сколько бы ни говорила, ничего не сказала? Бог начинал давать состояние глубокого и беспричинного кризиса от пустоты слов и поучений… Хотя та, что начинала писать, и та, которая окончила писать – были уже разными, отличными друг от друга. Я почувствовала, что когда пишешь, не столько отдаешь, сколько приобретаешь, ибо бесконечно мыслью в пути, бесконечно рассматриваешь разные варианты, бесконечно стоишь и утверждаешь то, что было твоей основой, но не продуманной, не утвердившейся и не закрепившейся. Строя характеры и волю других, строишь себя, приходишь к новым откровениям, начинаешь строить, преумножать и постигать свое мастерство, как и приобретать его, начинаешь учиться отделять зерна от плевр, начинаешь мучить себя поиском за других, начинаешь вникать и в то, где раньше не был ни мыслью, ни поступью. В период написания романа мне приходилось, перелопатив многие и многие книги, изучать труд и пасечника, и доярки со всеми тонкостями, приходилось и оперировать к своему опыту прядильщицы и читать здесь литературу, освежив память и добавив точность, и обращаться к своему жизненному опыту и заимствовать оттуда характеры, приходилось изучать природу тайги, породы собак, включая охотничьих, дабы речи моих героев были грамотны в своей простоте, дабы они могли и подучить читающего своими немудреными пониманиями простой и нелегкой жизни, мне приходилось изучать и мастерство классиков, непревзойденных мастеров слова, восхваляющих , описывающих природу, дабы и это привнести в своей мере и своими путями для гармоничности и своего мастерства, на которое должна была претендовать…

И все же Бог давал ожидания, Бог давал надежды и при этом равнодушие, почти игнорирование своих осиротевших чувств, никак не отозвавшихся к завершению романа, но тихонечко на фоне бытия что-то с ним связывающих, неопределенное, почти аморфное… и почти готова была себе сказать: ну, что же это я за такое, ну, почему же не как все – просто семья, просто дети, просто земные и ни на что особо не претендующие мысли и чувства. Они закабаляли, никак не несли результат, и то, на что делалась ставка, как-то было и мое и не мое… Пойди, разберись. Ну, что же это я за такое… Однако, ответ не заставил себя ждать. Это была почтовая открытка из Ростовского-на-Дону союза писателей за подписью Тер-Маркарьяна, в которой сообщалось, что рукопись рассмотрена и за рецензией мне следует подойти к означенному времени. Открытка была написана, однако, не сухим, но достаточно мягким и обещающим тоном, который непонятно было к чему отнести – или к успеху, или к утешению. И все же надежда, перечеркнув все пустыри и пустоты, собирающиеся во мне почивать, вновь объявила себя и на время определила меня в стан писак, и я готова была , расслабившись и устав от самой себя, увенчаться хоть на время в лавры, подумав: а может это и есть оно… Может быть такова и есть личина того, что бьется во мне, сколько себя помню. Может быть, отсюда все и начнется. Так да не так. Не собиралась судьба меня разочаровывать, но и не в эти врата мне был путь, как бы не показалось.

В назначенный день к назначенному часу я уже была в союзе писателей, достаточно ветхом здании старинного построя, который предварял уютный дворик, окаймленный дугой этого двухэтажного здания, все внушающее легкий трепет и почтение моему на тот период слабому и впечатлительному уму. Вахтерша у двери, полноватая доброжелательная женщина, направила меня к секретарю, а та пояснила, что сейчас писатели заседают в актовом зале на первом этаже, и мне нужно подождать до перерыва. Наверное, около минут сорока, мне пришлось ожидать Владимира Михайловича Черносвитова, который, собственно, и просмотрел мою рукопись и подготовил для меня отзыв. О, сколько раз впоследствии я перечитывала вновь и вновь его напутствия, его добрейшие пожелания и серьезные наставления… Но теперь. Состояние было и трепетное, и расслабленное от волнения, и абсолютно отрешенное где-то в глубине меня, где я вверялась своей судьбе, ни за что не держась, ни на что не претендуя, но понимая, что при любом раскладе, оставшись наедине с собой, я непременно получу внутреннее направление, как руководство, вполне реальное, направляющее к определенному действию, ибо так было всегда и я этому в себе доверяла при любом исходе, ибо никогда чувство моей предназначенности не покидало меня, никогда не освобождало меня от труда внутреннего и направленного, как и результата, давая и утешения. Как бы теперь не развернулась судьба, куда бы не направила устами человека, она творила меня единолично, никогда не опуская рук и ставя передо мной цели серьезные, как и желание им следовать. Чем-то чужеватым, недоступным, неподъемным для меня веяло от этого вестибюля, где я прохаживалась взад и вперед. Вдруг мои глаза устремились на стенд, где ровной полосой авторитетно смотрели на меня фотографии донских писателей… Взгляд стал внимателен, ища фамилию, означенную также в открытке. Вот… Черносвитов Владимир Михайлович… С фотографии смотрел худощавый человек, седой, с твердыми чертами чуть продолговатого лица, с пристальным, достаточно серьезным взглядом… лет семидесяти… Именно на его суд был отдан мой роман. Милости не ждалось, плохого не хотелось… Каждая минута ожидания была все же в чем-то тяжела, увесиста, несла в себе какую-то печаль, беспокойство… на фоне глубокого затаившегося и ободряющего: что будет, то будет… Наконец, двери актового зала открылись и фойе стало наполняться представительными серьезными людьми, все еще продолжающими между собой общаться в своей особой возбужденной струе, некоторые закуривали, едва бросая на меня взгляд без интереса и устремляясь в свои дела, то бишь продолжение обсуждений. Мне указали на Черносвитова. Это был высокий худой старик, полностью соответствующий своей фотографии, прямой, с военной выправкой и кажется характерный и принципиальный. Почти робея, я подошла, назвала себя и цель своего прихода. Это был действительно интеллигент, покоряющий спокойным и рассудительным видом, ровной, спокойной речью и очень привлекательными манерами общения, за чем почему-то угадывалась некоторая неистинность, но дань ситуации, где он владел словом, абсолютно знал свою роль и ей максимально, следуя своему уму и опыту, соответствовал. Сложно сказать, почему, но, вызвав чувство великого почтения, он все же сразу как-то не расположил к себе, видимо некоторой суровостью взгляда, выдающего себя за мягкостью речи и хорошо усвоенного такта. Может быть в силу моего положения перед ним, маститым и признанным писателем… Его образ общения была для меня более отягощающим, нежели мне бы хотелось. Несомненно, я все же пришла некстати. И это давлело. При нем не было моей рукописи, но поговорить со мной – он не отказался, однако, пригласил меня в кафе здесь же на первом этаже, и мы расположились за высоким столиком, в весьма располагающей к разговору атмосфере, хотя и стоя, хотя и не на долго. Мне было крайне неловко оттого, что Владимир Черносвитов купил мне, как и себе кофе с пирожным, что никак не отвечало моей вечно протестующей сути, никогда и ничего ни у кого не берущей. Даже среди инженеров и учителей я не видела такого такта, такой возвышенной культуры речи и обращения, не чувствовала такого интеллекта, такой великой отцовской снисходительности… Все вкруг меня было просто, далеко не духовно, далеко не милосердно, далеко не возвышенно. Великая внутренняя благодарность на фоне трепета и отчужденности или недоверия – было первое лучшее чувство, чувство за то, что он просто заговорил со мной, снизошел до меня. Хотя… все же он не играл, не пытался выглядеть лучше, он был и строг, и умерен, и светел, и приветлив, и сдержан, и правдив… Почему никогда прежде судьба не сводила меня с таким бесцеллером среди людей. Все в нем выдавало человека духовного, умного, чистого помыслами, суждениями и делами. Он еще не успел открыть рот, а я уже перечеркнула свой роман, как недостойный его и малого суждения. Однако, разговор принял неожиданный для меня поворот. Поинтересовавшись моим возрастом, образованием, семейным положением и областью деятельности, Владимир Михайлович, не обладая большим запасом времени, предупредив меня об этом, однако стал много и подробно говорить о произведении, сожалея, что ни при нем сам отзыв и обещая его передать секретарю, дабы я могла принять к сведению все его замечания в более конкретном виде. Более всего почему-то я опасалась за то, что он с первых же слов отвергнет рукопись, как роман, которую я провозгласила романом из-за многоплановости событий, достаточно большого временного отрезка, где были связаны многие судьбы, семьи, характеры, где красной нитью проходила судьба героини, связывающая всех в единый сюжет, показывающий развитие каждого участника, и в конце романа каждый был, выходил из своих жизненных перипетий иной, более зрелый, понимающий, более разумный, более точно мыслящий… Владимир Михайлович начал с добрых слов, отметив характерность, непохожесть героев друг на друга, отметил, что очень удачно описана уральская деревенька, природа, что образы живые, интересные, разговор характерен для Урала. Однако, спросил, не биографическое ли это повествование, ибо достаточно достоверно, что редко удается, тем более начинающему автору. Я пояснила, что все в основном вымысел, но в некоторых случаях мне приходилось добывать знания и из книг, и обращаться к своему опыту, и съездить с мужем на его родину, где я и позаимствовала некоторые образы, однако придав им больше русского духа, ибо на самом деле более увидела забитую деревушку и отнюдь не претендующих на завидную характерность мужчин, в сути своей более спившихся и менее всего рассуждающих на душевные темы… Далее, Владимир Михайлович спросил, писала ли я ранее. На мой отрицательный ответ посоветовал на некоторое время отложить рукопись и попробовать себя в рассказах, эссе, что несколько смутило и озадачило меня. Пытаясь разогнать мои сомнения, он тотчас сказал, что я писать должна, что будет обидно, если я писать по какой-либо причине перестану, но надо начинать не так круто, не с романов и вслед за этим предложил сократить рукопись раза в два, сведя ее к небольшой повести, что и напечатать будет легче. К тому же, посмотреть на свой труд свежим взглядом – дело весьма обычное и полезное, ибо дает новый подход, новые решения, да и более непредвзятое отношение, более видны ошибки и ляпы, мысли становятся более сжатыми, точными. А здесь… хорошо, но как бы размазано… Очень, очень много добрых, обнадеживающих слов было сказано тогда, произведение было названо убедительным, поучительным, добрым, умным, заставляющим мыслить и смотреть на вещи с разных сторон, были в этой связи даны и мне достаточно лестные характеристики, однако и было замечено, что я слишком много навязываю читателю свою точку зрения, не предоставляю на суд читателя реальные поступки, не даю мыслить, не даю разобраться самим, упорно веду за собой, заставляю принимать свою точку зрения. Да и речь… Надо ее несколько подровнять, высказывания и афоризмы не все столь мудры, чтобы их приводить, надо также подумать над построением предложений, над абзацами, ибо техника построения произведений такого рода мне видимо еще не совсем ясна или знакома. Нужно еще поработать, нужно не льстить себе, нужно и не останавливаться. В итоге разговора мне было предложено сократить роман, от начала до конца просмотреть пометки, которые сделаны в рукописи, была дана визитка и настоятельная просьба, неоднократная звонить, приезжать, работать не менее года, ибо вещь в целом удалась. Но будет неплохо, если я пока оставлю ее и перейду к произведениям не столь объемистым. В любом случае я могла заручиться его поддержкой… С этим я и ушла. Через несколько дней у меня на руках был его отзыв, как и возвращенная рукопись с многочисленными пометками и прямыми указаниями, но все это было в такой мере, что не могло вызвать во мне боли или разочарования. Более того, отзыв, умещенный на более, чем десяти печатных страницах, был настолько тщателен, настолько доброжелателен и имел много похвал, что критические замечания буквально утонули в них и никак не разбили во мне мой стержень, но почувствовалось, что где-то в этом направлении и надо действовать, но разочарование от внутренней невесть откуда нагрянувшей пустоты, неудовлетворенность от того, что я так и не нашла себя и свое предназначение, в своей мере опечалило, ибо что-то во мне наряду с этим кричало: нет, не это! И все же. Надо было вновь продолжать работать над тем, к чему душа начинала остывать. Я не могла урезать свое детище, я никак не могла отказываться и от своих высказываний, я не могла быть за кулисами, я не могла не вводить читателя в характерность героев только через их речь и поступки, ибо я о них и о их душах знала больше, ибо я, как автор, видела причины, подсказывала, ориентировала на них читателя, требовала учесть для объективности и на них ссылалась, дыбы и виноватый был оправдан и невинный был виден, как есть… Я начинала работать вновь, по новому кругу, вертясь между мужем, детьми, хозяйством, озабоченная поездками к маме, празднествами и застольями, встречами и выпроваживаниями гостей в лице моей мамы и Лены с Виктором, многочисленной Сашиной родни, все делая, может быть, и отчасти, но страшно уставала, мечтая о том, чтобы выспаться, тянула, как могла, на себе все семейные нужды, где Саша не знал, что значит купить хлеб месяцами, тем более, выбросить мусор, и не всегда и не во всем успевала, но мне прощалось, ибо я писала, обнадеживала Сашу, который заботился о том, чтобы у меня была бумага, машинка в рабочем состоянии, копирка, и был удовлетворен тем, что его не очень запрягали, а вернее совсем не трогали, ибо он был человеком настроения и делал только по собственному почину, который с годами ослабевал, казалось, бесповоротно. Для меня же были важны, как и вменены в негласную обязанность три вещи - обед, который я готовила постоянно, включая все магазины, далее – дети и мой роман, как моя отдушинка и лучший смысл. Саша… это было уже автоматически, между дел, наигранно и нет, ибо сил на любовь, ласку и прочее решительно не хватало. Уборка квартиры было дело пятнадцати минут (хотя иногда генералила весь день), стирка – всегда дожидалась своего часа. Вообще, очень непросто, невероятно сложно быть человеком одержимым, человеком, который ничего не может с собою поделать, который готов идти на крайнюю нищету, на самые изысканные неудобства радо своей цели. Бог, сам Бог питал меня устремлениями и поддерживал тем, что закрывал Маркову (так я называла Сашу частенько и почему-то мне это было удобно, нежели ласково называть Сашей) на все глаза, давая, однако, ему любовь ко мне, работу, в своей мере друзей, выпить, многочисленную родню, заботы, связанные с его матерью и сыном, к которым он ездил исправно, ибо любил гостить, любил везде себя проявлять и никогда в этом не имел ограничений с моей стороны. Мы жили вместе, но каждый жил сам по себе, и это обоих устраивало, он был моим окружением, моей средой обитания, где было, если и не очень комфортно, то относительно не одиноко, и он, сам того не зная, работал на меня и мой труд, не принимая в этом особого участия, но своим зримым и незримым присутствием, как и мама, как и Лена, как и школа, как и соседи. Все работало на опыт, на настроение, на тонус… Воодушевленный отзывом, понимая, что из этого что-то можно извлечь, Саша стал еще более лоялен и доброжелателен, и мои засиживания за столом воспринимал нормально, без особых упреков, и даже приветствовал, но снисходительно и предвзято, делая на это в себе какую-то ставку, однако, молча, не мечтая и особо не вникая в суть моего так называемого творения, ибо умственный труд был для него делом не очень привлекательным. Он исходил из факта и не более. Надо было писать, пока я еще была в отпуске по уходу за ребенком. Шел 1990 год. Начав вновь читать свое произведение после перерыва в несколько месяцев, пока роман был на рассмотрении, я вдруг была поражена, я, кажется, зачитывалась им, как если бы он было написано другим человеком. Только иногда мысль как бы спотыкалась о то, что не все было понятно с героиней. Роман требовал пояснений, требовал уточнений, требовал себе еще места, образы под моим корректирующим пером наполнялись снова жизнью, начинали проявляться четче, проверяться в новых обстоятельствах, делать и другой выбор, склоняться и к другим предпочтениям, диалоги вели сами меня, требуя вновь дополнений, доказательств, аргументов. Я переписывала роман не в силах его сокращать, я освобождала в нем энергию для более насыщенной жизни, герои выходили за прежние пределы, учащали свои встречи и поездки, ситуации менялись, подключались новые сюжеты, новые факты. Роман раздувался, мысли буйствовали до такой степени, что и ночью по нескольку раз, пораженная новой идеей, я вскакивала и записывала пришедшее на ум, увлекаясь, не зная себе меры, жадная на все внутренние подсказки, но все
Нажми «Нравится» и читай нас в Facebook!

По теме Моя жизнь. Часть 18. Судьба романа. Начало пути к Богу

Жизнь на кончиках пальцев повесть. Начало

Сегодня после концерта назначена пресс-конференция - встреча с журналистами. Честно говоря, не очень люблю всю эту шумиху. Но что поделать - другого выхода нет. Самое главное, даже...

Моя жизнь. Часть 61. Мое детство

Немного проработав на заводе, к весне отец уволился и засобирался в Сочи на заработки силуэтами. Теперь он все больше сидел дома, готовя бумагу и приводя в порядок этюдники...

Моя Жизнь. Часть 19.3. В Боге

МОЯ ЖИЗНЬ. Часть 19(3). В Боге. Я была уже в Боге, начав этот благословенный путь Волею Бога, еще не зная, что сюда Бог вел меня всей моей предшествующей жизнью, а тем более...

Моя жизнь. Часть 194. В Боге

Если Бог ведет Лично, есть такое понимание и действо, означающее непременный контакт и диалог человека с Богом, Он делает это достаточно строго, для души круто, без вариантов и...

Дневник одного из немногих искателей истины на пути к Богу

Сон-переживание 17.11.2013г. Я снова на кране (мостовой, цвет жёлтый), везу бунт (пучок…) труб, торможу обратным ходом, не срабатывает, а кран наоборот разгоняется до не возможной...

Моя жизнь. Часть 11. Москва... Москва

Москва встретила меня сдержанно, почти благосклонно, однако, с дороги и в виду печального груза памяти и долгой внутренней неустроенности во мне не задев никаких других чувств...

Опубликовать сон

Гадать онлайн

Пройти тесты