Моя жизнь. Часть 17. Школа. Иван Малюта

Уже в который раз я, еще далекая от Бога, сталкивалась с Великим Божественным откровением, которому и цены не было, но, будучи религиозно невежественной, в упор не видела, что жизнь удивительно разумна и более меня знает, во что меня втягивать и что из этого придется извлечь. Никогда, ставя перед собой ту или иную цель, ни на какой стадии своего духовного развития я не устремляла мысль к работе школьного учителя. Эта сфера деятельности никогда прежде не была лелеяна мыслью в этом направлении. Мой дух, мой беспокойный и неуемный разум был скорее устремлен к вещам глубоко идейным, патриотическим или уходил в глубь меня, там ища основание для великого внутреннего труда и отдачи… Но и это не искало себе применения во вне в тех условиях, достаточно плачевных, в которых я находила свой внутренний мир и внешнюю невостребованность, как и навязчивость в том, что никогда не виделось моим вожделением. Потребность самовыражения все еще буйствовала во мне и болела, пленила и мутила, а ум вынужден был констатировать, что, не смотря на все свои мытарства и осознанные поиски ума, понимания, мудрости, я все же абсолютно пуста в себе, и не пошли мне на пользу никакие мои страдания, никакие мои искусственные бичевания через материальный мир на добровольной и не совсем основе. Я должна была признать, что к своим тридцати двум годам я ни в чем не преуспела, ничего не достигла, ни в чем себя не проявила и ни к чему себя не подвела. Ну и что из того, что я исколесила ряд городов, намучилась в них, познала и голод, и холод, и бездомную жизнь, и насилия, и недобрую славу, и изгнания, и избиения, и почти предательства, и любовь и измену, и ненависть к себе, и плевали в лицо, и становилась на колени, посыпая голову пеплом только потому, что так хотел другой и долго упивался этим моим унижением, на которое я шла без вины… Мой бедный внутренний стержень накалялся неустанно докрасна от страданий, но все еще присутствовал во мне, удивительно сочетая в себе жесткость и мягкость, слабость и твердость, сомнения и решительность… Жизнь взялась за меня основательно с самого начала, не давая передохнуть, или не дай Бог что-то предпринять самостоятельно, но вынуждала, вталкивая в такой узкий коридор событий, где места ни выбору, ни внутреннему творчеству в своей судьбе решительно не оставалось. Но внутреннюю силу невозможно было унять никак. Через глубочайшую повседневность и ощущение непроходящей забитости, она тащила мою мысль столь далеко от реальности с такой уверенностью, что невозможно было внутренне притормозить, как бы все вокруг не казалось великими оковами навечно. Ну что делать с собой при таких обстоятельствах? Как изничтожить великое в себе устремление, которое реально не имеет основы. Мысль – не видит ее. Но качества. Откуда они, столь требовательные, упрямые, уверенные, выходящие за пределы посредственности? Нет, я мыслила ни так, как другие, ни так говорила, ни так видела вещи, ни так отстаивала. С этой внутренней неприкаянной силой можно было только в огонь. Но нигде мир материальный не предлагал гореть, не давал и знаний, в которых видела себя всю, не давал успеха, перекрывал все двери, заставлял ломиться туда, где не ждали и жили своей жизнью. Из меня в одиночестве буквально рвались патриотические речи. Но ум, оглядывая материальный мир, закрывал рот. Я чувствовала себя великим недоделком, ошибкой, глупейшей бушевавшей страстью ни против кого, ни за кого, а потому бессмысленным существом, которому нет места в этом мире, которое здесь крайне случайно, которое ни на кого не похоже, которое так и умрет в своей любви ко всем и нравственности, которое никогда не будет понято и принято, ибо и не за что. Школа… Ну, какая мне нужна была школа по большому счету? Мне бы писать и писать... Только писать. В этом была неиссякаемая внутренняя потребность, ибо Муза меня забадывала своими нескончаемыми визитами. Ей было все равно, через что я зарабатываю на хлеб, но приходила и днем и ночью, и - сами по себе готовы были тянуться из меня строчки, этим наслаждая, таинственно, из какой-то моей глубины, обещая и обещая. Но о чем? Я сникала. Все – незначимо, все – много раз и разными словами сказано другими. Острота ума была пресной, мудрость – примитивной… Ну, почему так пусто в уме? Так сложно и противоречиво, из-за какой-то легкой подаваемости изнутри, вести своих героев, наполняя их путь смыслом, хотя именно они могли в своей жизни моими амбициями гореть и сгореть для мира, во благо, для человечества. Но то, что вело мою руку, мыслило иначе, требуя постоянного анализа своих героев, превращая роман в психологическую и нравственную повесть с элементом драматичности, объясняющую с материального видения причины, которые управляют человеком и оправдывают его, что бы то ни было. Но… ничто во мне не цеплялось за патриотический шедевр, никак не находило того основания, той отправной точки, мысли не слушали меня, не давали угар страстей, но вели, как по расписанию, все теми же простыми материальными путями и ни ниоткуда, а именно из жизни; из постоянной и непростой практики они, мои герои, черпали свой ум, свое понимание, проявляли свои качества, и невозможно было, следуя логике причинно-следственных связей, их втащить в инородную среду, проявить, как и мне, нечто особое, иными, неизвестными мне путями повести, вывести и восторжествовать, ибо и их, как и меня, окружала невостребующая действительность. Как автор, я была, не смотря ни на что, в тисках мне неизвестных, и приходилось моей героине страдать и плакать и постигать в земных потрясениях, где тоже, как и мне, никак не оставалось места подвигу. И снова я, одолеваемая внутренним брожением, пыталась осознать этот мир, желая вывести для себя некую его формулу на все времена, некую закономерность, ответившую бы на вопрос, куда мы идем. Я вновь обратилась к трудам Ленина. Я скупала их постоянно, я вооружилась тетрадями и ручками, цветными фломастерами для конспектов, как в далекую бытность в школе, чтобы, наконец, с позиции взрослого ума и все же не детского опыта понять, вывести, узаконить в себе, как базовую основу, какую-то суть бытия, что-то и в это что-то направить своих героев, которые бы и не отставали от времени, и постигали бы истину жизни, и выводили вместе со мной эту формулу бытия из своего опыта и страданий, поисков и преодолений. Я разбивала лоб, я мучительно входила в труды вождя, в этот признанный гигант мысли, но ничего, решительно ничего не могла позаимствовать, ибо мой ум, оказывается, был далеко не послушен и не устремлялся за умами авторитетными, но не только сомневался, но отвергал с позиции своих наработанных и природных принципов и установок. Ленин – не выручил меня, как и Карл Маркс, как и труды многих философов. Ни чьи крылатые высказывания, мысли, опыт не могли прижиться, усвоиться, взяться за основу. Мир никак не собирался упрощаться до уровня моего ума и подавать свою истину через умы другие. Я никуда не могла сдвинуться с трех незыблемых китов, которые, отметя все остальное, так и остались единственной моей мерой – это нравственность, любовь к людям и добросовестный труд. На этом я стояла сама и через это и к этому устремляла своих героев. Такова была моя суть, Богом данная. На самом деле, -достаточно бедный мой скарб, на котором далеко в понимании жизни и своего места в ней не уедешь. Но все же, эта основа была обещающая, умиротворяющая, радостная и окрыляющая, дающая правильное направление мысли и деяний. Человеческое общение могло привнести в меня очень большую радость и неизмеримое страдание, ибо пустота слов часто перевешивалась многими видами человеческой нечистоплотности. И все же, много раз битая людьми, я доброе слово ценила и в великом внутреннем блаженстве и с благодарностью принимала его. Стоило человеку сделать милость и заговорить со мной – и все мое сердце принадлежало ему. Я теряла гнев, раздражительность, я была просто благодарна. Но вопросы нравственности здесь свое никак не теряли, ибо с этой любовью уживалась и строгость, и принципиальность, а ум почему-то всегда давал мне хорошую речь, защищающую мои основы. По сути, я была несобранным целым, неразвитым, посшибавшим жизненные верхушки едва, от чего можно было бы много раз сокрушаться, бичевать себя и паниковать, если бы я могла хоть на миг осознать это свое истинное положение. Пожалуй, при такой великой недоработке себя, в таком неутешительном полуфабрикате я предстала пред вратами школы, буквально была прижата к этим вратам судьбой так, что и сделать шаг в сторону решительно не могла, ибо разум рисовал свои нескончаемые плюсы, суть моя рвалась хоть в чем-то выразиться, нравственность – получать деньги за труд немалый, а на ясный ум мне там точно нечего было делать в своей раздробленности и полнейшей неготовности во всех направлениях. В школу надо идти с миром в себе, осознавая себя, пусть даже в иллюзии, цельной натурой, без лишних устремлений и особых философий, дабы не ломать другие слабые и зависимые от тебя умы, твердо стоя на материальной платформе и никак не держать в уме высоты запредельные, не имеющие к школе никакого отношения. Нужно быть, по крайней мере, земным человеком, чтобы отдавать земное. И все же Бог привел меня всего лишь к подножию того, что было моей долгой и неисчерпаемой мечтой, к всего лишь подножию наук, к началу всех начал... Вообще, странно. Я мечтала, изнутри получала великие посылы к великому научному труду, ибо насладилась этим нектаром уже со школьной скамьи, изобретая формулы собственного производства и не зная альтернативы великой внутренней работы поиска, буквально счастья от внутреннего напряжения и логики, и торжества удач и неудач… Но и, с другой стороны, потерпев великое фиаско, когда неведомая сила буквально оттащила меня от этого рая точных наук и заставила познавать жизнь, колеся по стране и постигая другие истины через свое собственное тело, ум и разум, где этим формулам или самозабвенному интеллектуальному труду не оставалось места никак, я оказалась снова там, с чего начинала… Но и Бог не все отбирал. Писала же в итоге книгу… Но школа. Мельчайшие из высочайших знаний… Никакого тебе внутреннего особого самоуглубления, никакого наслаждения от сосредоточенности и поисков, от высокого процесса творения, изумительно красивого, тончайшего, где гамма чувств непередаваема в своей силе, внутренних эмоциональных всплесках, но, напротив, абсолютный выход из себя во вне, постижение себя… через такой труд. Достаточно многогранные возможности себя проявить. Но никак не хотелось выходить из себя, пусть все во вне дергает постоянно, но выволочь себя из себя… Да ни в жизнь. Если бы сама. Но насилие судьбы благословенно. В этом пути порою события получают ускорение, а идущий лишается возможности выбора и буквально утыкается в то, что видно и к чему подвели ноги. Ум должен увидеть в этом благоприятное на обозримый отрезок и не особо зацикливаться на таком раскладе дел, ибо еще остается надежда на перемены, которые неотступно рисует ум, поддерживая энергиями такой силы, и такой уникальной мягкости, имеющей свойство убаюкивать самые отчаянные устремления, что поневоле вовлекаешься в этот поток событий и начинаешь выходить из себя в том направлении, которое на тебя и запланировано судьбой. Пребывание в РНИИРСе било достаточно отчаянно по моей нравственности, не решая вопрос моей занятости никак, тупя меня, не давая ни интереса, ни цели. Измотанная постоянным неудовлетворением, не зная, куда приложить свой диплом математика, к тому же в условиях достаточно жестких, когда дочь только должна была пойти в школу и оставалась неприсмотренной полностью целыми днями, ибо работа в институте имела хоть и гибкий график, но свои девять часов необходимо было как угодно отсидеть без скидок, а Саша не брал на себя никакие обязанности в семье, ибо не был к этому приучен, так что я буквально оказалась в безвыходном положении, ибо при таком развороте и дочь была предоставлена сама себе на целый день, и магазины, приготовление еды, уборка и все, что требовалось делать постоянно, ложилось на мои плечи, включая Сашины повседневные запои, придирки, скандалы… Жизнь подвела меня к ситуации, когда что-то надо было решать. Мама была занята тем, что зарабатывала себе пенсию, да и ехать ко мне было теперь не ближний свет, а потому строгая реальность указала мыслью на рядом построенную школу, куда подбирался коллектив, и я, не думая более ни о чем, пошла на прием к директору. Никак не могу сказать, что такое переключение было для меня совсем чужеродным. Напротив, уже мыслью я испытывала немалое наслаждение от того, что могу передавать свои знания детям. Строгое математическое мышление, речь, умение донести – мне казалось это у меня есть, это, пусть и в пределах слабой математики, но тоже брало на себя функцию радостную, ибо затрагивало для меня сферу, к которой я боялась прикоснуться – материальное общение. Общение такого уровня никогда не привлекало меня. Ибо… ну что в нем было особенного. Мысль, мой характер тяготел к общению сложному, глубокому, на равных. Но с позиции учителя, классного руководителя… Эта сфера была чуть чужда, чуть слаба, чуть не по уровню. А то, что по уровню, … где оно? В РНИИРСе – мой уровень тоже свелся к материальным советам, к общению семейного порядка, к организационным моментам, не требующим много ума или особого ума, хотя и речь есть речь, характер есть характер, качества есть качества и на любом уровне это работает, и на любом уровне через это можно передать. Но школа… У Бога были на меня Свои Планы. Я должна была идти, хотела того или нет, но через человеческие отношения, через материальную практику, не уединяясь, не наслаждаясь сама в себе научными изысканиями, не погружаясь и только в литературную деятельность с тем, чтобы отсюда сорвать свои эполеты, ибо на уровне глубокого подсознания любой автор хочет признание, как отражение результата. Литература сама по себе без сложнейших аскез (какой была и школа)непременно вывела бы меня в сие русло и в нем непременно бы утопила, не имея подпитки из самого горнила жизни, тем более без опыта и общения всех уровней. И правильно бы сделала, ибо какой прок с того, кто варится в своем собственном соку неустанно и мечтает собою потрясти мир, не имея за душой страданий и Бога. Но каково было вырывать меня из себя… и Богу не пожелаешь такого труда надо мной. Поэтому – только в школу. Только теперь я знаю, находясь на постоянной связи с Богом, что это был также непременный Божественный на меня План. И что тут было поделать. Это и по уму, это и по положению, это и по семейным обстоятельствам, которые Бог никак не желал скрашивать, но усложнял по всем параметрам до такой степени, что мне казалось, что я в необъятной трясине, и всасывает она неумолимо, связывая по рукам и ногам, хотя не забывала судьба и подсказывать, что так и легче, и удобней, и многие вопросы решаются автоматически, да и кое-что я из этого почерпну. Почему бы и нет? До часа в школе, потом с ребенком, который приходит со школы, есть время убрать, приготовить еду, постирать, проверить тетради и святая святых – писать роман… Вечером можно каким-то образом умиротворить Маркова, который, скорее всего, придет пьяным, может быть удастся обойтись без осложнений, а утром – как всегда собрать мужа на работу, ибо здесь скидок не было, снова ребенка в школу и сама… по разным школам. Моя школа – через дорогу, а дочери недалеко от дома. Вот так и был как бы определен быт, которому можно было бы и позавидовать, ибо все внешне выглядело достаточно прилично. Надо отдать должное Саше. Он никогда не препятствовал любым моим начинаниям. Ему для этого не хватало можно сказать интеллекта, он никогда не пытался судить о том, что было ему не очень близко, однако делал свои внутренние прикидки, мыслил о том, как это скажется на семейном бюджете, насколько это благоприятно для семьи, все это в одно мгновение и… улыбался. Это была его печать или добро на все случаи жизни, это не было тяжело, не приходилось изловчаться и доказывать. К тому же он был тщеславен, и ему льстило, что жена будет учителем и далее в эти сферы не особо входил, ибо боялся, как бы что ему не было предъявлено. И все же предъявить пришлось. Одежда моя представляла собой достаточно печальное зрелище. То, что еще оставалось после РНИИРСа решительно не подходило, ибо вещи я покупала дешевые всегда или в комиссионках , и после первой стирки они превращались в тряпье, и в этом убожестве идти на первую встречу со своими пятиклашками и их родителями… Да, у меня теперь было три класса и классное руководство… И все же к школе я не была готова по многим параметрам. Бог не собирался меня особо внедрять, но преподносил еще один опыт неминуемый, что называется галопом по Европам, как бы не взирая на мою внутреннюю готовность, ибо цель на меня была другая – растормошить мое сознание еще одним далеко не простым опытом, хорошенько тряхануть меня человеческими отношениями, чуть приласкать и возвысить, а в итоге дать оценить и отпустить, все правильно себе понимая и с тем, чтобы в этой области не была круглым профаном, ибо какой из меня духовный писатель в будущем, если не побывала в самом пекле, а в моем положении и экстремальном, и не опалилась порохом, столь невинным внешне, но достаточным, чтобы заказать себе дорогу. Но это все потом и потом. К тому же. Именно деятельность человека поднимает нагара в нем те качества, которые хранятся в его багаже, о которых он едва ли имеет представление, дабы обозрел, что в нем есть, на каком уровне готов мыслить, что избирать, как входит в общение, в чем ущербен, что надо развить, подправить, удалить, осознанно забраковать в себе. Школа, именно труд учителя сделал во мне очень многие акценты, как и определил внутренние приоритеты и слабинки, констатирующие несовместимость высокой духовности с материальным, по сути, трудом, являющимся, однако, и подвигом. Где бы я не работала до или после школьного учительского опыта – альтернативы сколько-нибудь достойной не видела. Иногда, желая от человека в этой жизни результат по большому счету, Бог заставляет его делать пробежку по многим профессиям разных уровней, тем вздымая изнутри и ставя в рабочее состояния качества из прошлых рождений, основательно подзабытые, но которые должны сослужить службу немалую. Так и мне пришлось пробежаться то том, то здесь по работам, дабы увидеть свою суть в них, свое основное направление мысли, увидеть себя в контакте, увидеть свою ответственность, свой подход и многое-многое. Работа воспитателем общежития в Черногорске показала мне судьбы людей, гонимых жизнью и самим обществом, ввела в круг отношений с ними, дав возможность сравнить себя и мир других, цели других, понимание жизни, качества. Работа прядильщицей показала всю привлекательность физического труда, его, однако, и недостатки, место в человеческом обществе, неуважительное отношение к тем, кто занят таким родом деятельности. Я увидела, как работа наслаждает собственным профессионализм, как радует скрупулезность в труде, ловкость рук, как великолепно чувство ответственности, как воспринимается усталость – как победа. Ни как бич, но с уважением к себе и с достоинством. Я увидела труд и человека в труде. Оказывается, в этом есть великое наслаждение, наблюдать, как трудятся другие. Я познала труд посудомойки и телефонистки, уборщицы и сторожа, санитарки и вахтера, воспитателя и няни, швеи и инженера, увидела, как человек может огорчаться и огорчать других, будучи рассеянным в труде, не придающим значение, как люди стремятся помочь друг другу опытом, словами, отношением, как в труд непременно примешивается и личная жизнь, влияющая на труд в значительной степени, увидела труд за гроши, труд нищего, труд устремленного, труд востребованный и нет, увидела унижения в труде и боль... Мир труда – великий учитель, величайший наставник, высочайшее благо в жизни, каждому от Бога – свой, ведущий и развивающий в строго своем направлении. Я познала горение в труде швеи мотористки, я познала боль в труде инженера, которому ничего не могут предложить… Все это – было настоятельно привнесено, навязано жизнью по Воле Бога, все это было моими жизненными университетами, прибивающими мое эго в плане моей значимости в глазах многих и ставящих меня на место в самой себе, уча разворачиваться к человеку в его просьбе и страдании, сопереживать, выслушивать, не осуждать. Все это было – моя судьба в самом начале и в самом конце, ибо Бог всегда делал бытие напряженным и с тем, чтобы непременно и неизменно извлекать, и никогда, до седых волос, не ослаблял сие направление, дабы мыслила правильно и правильно доносила. И теперь я была принята в школу учителем, имея в себе совсем другое направление, зная себя непринятой жизнью, не избалованной, ущербной, почти не нужной со всеми моими устремлениями, невостребованной, над которой возвышались и возвышались, требуя, давя, насилуя, избивая, изничтожая, не уважая… Великим таким целителем от самомнения был мой муж, прибивающий меня всем своим неуемным характером, указывая мое место, но и не неся за меня ответственность, не балуя ничем, но надо мною утверждая себя, свое глупое я безгранично. И только лишь мой стержень упрямо стоял на своем и, как бы не сгибала его судьба, но черпал силы из великий внутренних обещаний или иллюзий и выпрямлялся и требовал к себе почтения. Да, я была слишком больна, слишком битая жизнью, чтобы принять, соответствовать статусу учителя. Все же к этому назначению надо идти ровно, чтобы ровно и отдавать. Но потрясения… для учителя это смерти подобно. Но, судьба и не думала делать особые уступки, напрягая меня и нищетой, и скандалами, и моим внутренним устремлением, переступающим через все, все не ставящим в расчет, на все взирающим с высоты… Ибо, куда деть вечно бушующие в тебе Божественные энергии, постоянно тебе пророчащие о некоем предназначении. Хоть все глаза напряги – не видно ничегошеньки, хоть из орбит. Не видно ни разумом, ни умом, где оно, что твое, что тебя поджидает, что хоть что-то привнесет в этот мир, который никак меня не заждался и делает свое дело и славит того, кого надо. И разум кричит. Ну, напишу, ну, издам еще одну книгу, так сказать пополню сокровищницу человеческих знаний еще одной слабой книжкой, которая хорошо, если еще увидит свет и будет где-то прилежно пылиться.. или пойдет на самые неотложные нужды, как бумажный материал... И что далее? Да стоит ли она таких фанфар во мне? Что я могу сказать такого, что до меня никто не говорил? Что возвестить миру? Воистину. Разум останавливался и на таких суждениях, но ведомый непонятной силой, игнорировал, забывал и все ожидал и устремлялся. И где тут было до работы прилежного, усердного, монотонного во всем школьного учителя. Такая битая – а смотрела в необъятную и достаточно неясную высь, ничего, по сути, не имея, ничегошеньки, кроме абсолютной уверенности в некоем предназначении, и что между делом потянет работу учителя, и что любит детей. О, сколько же было у Бога слуг, которые своими качествами поработали над моим эго, что стало оно внутренне великим, а внешне – никаким. Вот такая мадам тридцати двух лет, тощая, битая, внутренне ласковая от битости, белокурая, вся крашеная, на шпильках, в ношенном переношенном платьице из комиссионки, не плохо выделяющем фигурку, с лицом еще сохранившем симпатию, но далеко не миловидным, с мозгами на раскоряку, с непроходящим вопросом на лице видела себя предстающей перед детьми в стенах школы. И это было не то. И может быть не совсем так, но так видится теперь. Школа – это все же был храм, и сюда не надлежало входить абы как, но хотя бы хорошо одетым и внутренне собранным. Я принимала на себя новый вид, новую формулу существования насколько могла, удивляясь необычности во внутреннем состоянии от автоматически прилепленного ко мне, хотя еще не отработанного и не закрепленного ореола, – учитель. Это было из всего до этого слишком высоко, слишком не для меня, слишком ответственно и слишком мало. Я спустилась в своей мечте вниз и оказалась столь высоко, что и дыхание сперло. Учитель. Это было то, на чем я внутренне стояла, но не в такой слишком прямой реализации. Это была воплощенная нравственность, которую в себе я знала, но ставить ее на уровень профессиональной деятельности – такой опыт был не совсем желателен. Я не знала себя. Я не знала, как во мне отзовется, хотя и едва предчувствовала. Но оказалась перед тем, что было дорого, что было постоянной направленностью моей мысли. Это были души. Мир маленьких людей, вверенных мне. Это была умом недосягаемая ответственность. От этой мысли я содрогалась, я вдруг начинала находить здесь великое внутреннее наслаждение. Что-то другое затребовала от меня судьба, ни путь через науку в великом смысле этого слова, да и не дала этот путь, не выкладывание здесь себя в процессе внутреннего напряженного труда, какой требует точная наука, но проявление моей души во вне, уже на самом деле готовой отзываться и помогать. Это чувство было мне во мне мало знакомо, как постоянное и профессиональное, за которое должны были платить деньги, ибо оно перекрывало по своей действенности и необходимости все знания. К тому же. Какое неизмеримое блаженство идти по коридору школы в качестве учителя, какое наслаждение входить в класс, любя всех воедино. Но и какая боль еще здесь меня поджидала…

Школа… Из всех видов деятельности эта была потрясающей, которая извлекла из меня все чувства, все возможные усилия, принося мне страдания и радость неутомимой чередой и великое при всем понимание, что… если бы… Но об этом потом. А пока я входила в нее с чувством мне навязанным иллюзорными энергиями Бога, чувствами материальными, но изумительными по своей высоте. Чувство вечно живущего во мне патриотизма здесь переплавлялось в чувство непередаваемой ответственности и любви, мира и чистоты… Но как же это чувство требовало себе и тыла, о котором судьба никак не беспокоилась, ибо из школы я должна была возвращаться не в продолжение труда, а в грязь житейского скудного бытия, где едва сводились концы с концами, где мой гардероб был более, чем уныл, и муж делал все от него зависящее, чтобы снять с меня эту великую эйфорию великого труда, и буквально из кожи лезть, чтобы ему, труду, хоть как-то соответствовать. Гордясь мной, будучи сильно тщеславным, Анисомович в силу своего неразвитого ума, как мог утверждал себя на мне, подминая меня такую идейную под себя путями элементарными – в состоянии пьяни, что не имело границ. Судьба же закрывала напрочь все двери, дабы я не мыслила о том, чтобы вырваться, едва успокаивая меня тем, что он скудно, но держал семью, не гулял, как-то по-свински меня любил, без уважения, без внимания, без чувств иных, кроме сексуальной направленности в потребностях низшего порядка, но поддерживал все же все мои начинания, не помогая по хозяйству, но и не требуя от меня идеальной чистоты, и способствовал моим занятиям некоторыми средствами, мысля наперед о вознаграждении, но и не беря меня за грудки. Он покупал бумагу, копирку, ленты для печатной машинки или выделял неизменно на это деньги и благословлял мои труды, как мог. Аскеза жизни с ним была величайшей и, строго говоря, – не для учителя, но вызывало во мне и чувство благодарности, ибо он верил в меня, иной раз был очень ласков, добрел, давал деньги и на одежду и не вникал, что купила и по чем, был добр и с дочерью, гулял с ней, ездил к бабушке и неизменно выделял деньги раз в квартал на одежду для нее. Он также брался слушать то, что я писала, но быстро уставал и ретировывался, однако, давая в себе некоторую оценку, как и понимание, что деньги тратит на это не зря, что было для него существенно. Но когда он пил… Входя в школу, я все оставляла позади, кроме одного. Моя одежда была отвратительна. Я с ужасом понимала, что еще теплое время смогу как-то проходить. Но стоит похолодать… Ходить в школе постоянно медитируя в этом направлении – стало моим уделом, мешающим, как-то загоняющим во внутренний тупик, не дающий легкости общения. Но дети… Я надеялась, что моя скромная одежда им незаметна и теперь уже коллеги, возможно, на этом не заостряют внимания. Хотя… эта боль была постоянна и неисчерпаема и заглушалась силою воли и необходимостью. Я уже вошла в эту среду и надеялась, что все как-то образуется. Накануне первого сентября я обошла все квартиры своих пятиклашек, представилась, как будущий классный руководитель и напомнила о том, что 31 августа в назначенное время жду всех родителей и детей у школы для предварительной консультации к началу занятий. Сделав обход, я была поражена тем, с каким почтением со мной говорили, начиная осознавать себя впервые личностью, имеющей, что сказать, имеющей, что отдать, понимающей силу какой-то власти, чуть тяжеловатой, но реальной. Неизбалованная судьбой, я принимала это как нечто незаслуженное, не искреннее, не в меру и почти не знала, что с этим делать. Меня всегда поднимала только моя речь, поступки, но статус… Пожалуй, что-то похожее я испытала, будучи заместителем редактора газеты Волна… Но это было все же на общественных началах.

Кабинет математики располагался на третьем этаже, почти в самом конце коридора. Эта было светлая, достаточно просторная комната с партами, великолепной стенкой, которую сделали нам шефы и с прекрасной во всю длину стены доской, на которой мел писал легко, четко. Доска была действительно современной, двухъярусная, была очень удобна и для опроса, и для записей, которые могли быть, в случае необходимости, и прикрыты, например, для контрольных работ. Огромные три окна выходили на спортивную площадку. Линолеум делал шаги мягкими, чуть слышными. Новая школа была готова к началу учебных занятий, я же была в продолжительном внутреннем ожидании. Урок мира был почти не продуман мной, ибо говорить на эту тему не представляло труда, как и озадачить рисунками. Дело было в другом. Я была поражена лицами детей, приветствиями и поздравлениями коллег, отношением и вопросами родителей, как и буйством цветов, которые заполнили все ведра и что только для этого подходило и которые я раздала всем. Предусмотрительные родители, а то и дети совали мне в руки скромные подарки, клали их на стол, не зная, до какой степени я была этим потрясена. Не избалованная вниманием, не привыкшая к подаркам и лестным словам, чуждающаяся всего чужого или лишнего, отрекающаяся от всяких дармовых благ, я испытывала скорее негативное, нежели радостное и естественное чувство удовлетворения. Я возвращала подарки тотчас, видя изумленные детские глаза и, как могла, поясняла, что я не должна брать ничего от детей и родителей, это неправильное понимание. Меня пронзила буквально боль за столь сильно проявленное ко мне внимание. Только теперь я почувствовала с неимоверной и непреодолимой силой, что я – другая, что я все воспринимаю иначе, что я к такому не приспособлена, что это может быть и неприятно до боли души, граничащей с великой тоской и мне себя не переделать. Я не хочу, чтобы ради меня человек отрывал от себя. Даже в семье мне это больно. Я не могу требовать и у мужа, как это делают жены, не могу это зарабатывать, выпрашивать у него лаской, не могу и этим упрекать, но не могу иной раз без этого и обходиться. Величайшее внутреннее противоречие, несовместимость духа и материи, вопроса выживания в условиях материального мира и нравственности. Именно такое неприятие я испытывала и в доме родителей, как-то выделяла и проявляла это чувство в себе, как естественное, почти не обращая на него внимание, когда они пытались чем-то меня угостить или накормить. С трудом достигая и получая в жизни любые блага, я стала их не желать, их сторониться, жалеть и экономить средства других, бояться чужой жадности и сожаления от трат, никак не претендовать, с болью относиться к подаркам, но при этом отдавать я желала всегда, но никогда не было ничего, что было бы отдать не стыдно. Я была дикарка с человеческой точки зрения. Но Бог никогда не давал мне желание у них есть, ибо в памяти навсегда из детства и юности осела отцовская рука и жадность, когда он бил за еду, а мама и копейки не высылала в самые трудные периоды моей жизни. Как только я вступала за порог родительского дома, я не хотела ничего и боялась лишь одного – отягощать их своим присутствием, ибо сама любила уединения и сдержанно с некоторыми усилиями терпела присутствие любого другого. Единственный человек, которому я была всегда и естественно рада, это моя дочь. Даже Саша никогда не был для меня объектом моих чувств, но терпения и необходимости, как и благодарности только за то, что мои идеи уважал и поддерживал, как мог, не препятствуя. Но теперь… Любой выход из себя, из своего внутреннего заточения было делом для меня искусственным и не мог быть неограниченным. Общение с другими было делом в своей мере и наслаждающим, но на столь невысокой ступени, что я начинала уставать воистину переставая быть искренней, но делая все вежливо-автоматически, ненужную информацию пропуская меж ушей и настораживаясь лишь тогда, когда разговор шел о душе, о нравственности, долге, что тотчас затрагивало мою суть. Но дети… Здесь никак не было неискренности, но величайшая ответственность и любовь, которая во мне была естественна. Детские глаза, вопросы, взгляды… Свой класс я полюбила всем в себе сразу же, но и другие… Нет, никак не могла уловить разницу. Я еще не знала, не могла знать, что каждый из них – непростая личность, имеет свои непростые качества, и отнюдь не всегда положительные, что держать их надо не столько любовью, сколько волей, терпением, внешностью, одеждой, требовательностью, абсолютным исполнением своих обязанностей, непременно опытом, четкой методикой, умением заинтересовать, умением держать дисциплину, хорошим своим тылом, да и к каждому требуется подход уникальный, как и время. Я не знала, что внутренним чувством, на которое и опиралась в себе, не научишь, не наставишь, не устремишь. Этого слишком мало. Это – для себя. Необходима твердость, абсолютная в себе уверенность, разумная любовь, непременно отличная внешность, правильные поступки. Я могла рассчитывать лишь на безупречное изложение материала, но методика, но опыт… Это совсем другой вопрос. Он, как и в преданном служении Богу, дает результат только в результате долгой практики, непременно опыта, в результате внутренней силы, непременных качеств, в сотрудничестве с коллегами и самое главное – это опять же при наличии хорошего подспорья, т.е. условий жизни в своей семье, или хотя бы помощи и понимания или хотя бы, чтобы никто не требовал, не мешал и тем более не измывался, ибо и дома продолжается труд учителя в проверке тетрадей, дневников, в подготовке к урокам, в приведении необходимых вещей в порядок. Это целая система, которая должна работать без сбоев. В другом случае такая работа превращается в сильнейшую аскезу, великое внутреннее неудовлетворение, в частичное исполнение того, без чего в труде учителя - никуда. Не имея такого абсолютного тыла, я устремилась выкладывать себя там и теми средствами, где мне никто не мешал, непосредственно в кабинете. День за днем я начинала входить в труд учителя, начиная учиться мыслить в этом направлении постоянно и находя, что здесь тоже есть немалое поле приложения своих внутренних и духовных сил и для творчества, и для поисков, и для реализации. Все в себе следовало направить в эту струю при всех внутренних своих разногласиях и не состыковках, полностью мобилизуя себя, контролируя, постоянно держа все вне себя в поле зрения, будучи начеку, ибо начинала воочию видеть, что за многими невинными глазками, устремленными на меня были непреклонные в своей сути характеры, отнюдь не ангелы, но те, кто смотрел на тебя во все глаза и постоянно давал тебе оценку, а себе мыслью нащупывал те слабые места, где и можно было излить себя с той или иной осторожностью или уверенностью. Учитель отнюдь не был в глазах детей слишком значимой фигурой. Привыкание к нему шло быстро, оценка ему давалась стремительно и далее… Это была реакция, которую следовало преодолевать, пускать эту струю в необходимое русло и никак не позволять выбиваться из-под контроля. Воистину, здесь и сразу требовался кнут и пряник, я же обладала только пряником и пока на этом стояла, однако, начиная все глубже и чаще мыслить о том, как бы этот пряник не помешал основной цели. Строгость и принципиальность отнюдь не были мне чужды. Однако их, эти качества я употребляла в основном к себе и в отношении тех, где это было решительно необходимо, эти качества никак не касались мужа и лишь в малой толике дочери, ибо я ей решительно все прощала и наказания всегда заменяла долгими беседами по душам, сказками, наставлениями и любовью, и лишь в те моменты, где виделось сильное нарушение нравственности и проявление не лучших качеств, там я применяла серьезный разговор и наставления или давала терпимую взбучку в виде шлепков, после которых вся обливалась слезами, просила прощение у дочери и как могла заглаживала свою родительскую вину и строгость и утихомиривалась, когда дочь шла на мировую. Но как быть здесь? Я научилась говорить достаточно громко, ибо надо было излагать урок, как и донести всем, даже заигравшимся. Надо было управлять, быть авторитетной, быть также нравственной и понимающей, находить общий язык с каждым. Да, вопрос начинал утыкаться в святая святых – в дисциплину. Вопрос упирался и в то, как лучше преподнести материал, как объяснить его не только доступно, но и чтобы вошел и остался. Это требовало подготовки к уроку тщательнейшей, это требовало постоянной проверки тетрадей и дневников, чтобы быть постоянно в курсе учебных событий каждого и держать связь с родителями, как лучшими помощниками, это затребовало родительские собрания, общение, и снова размышления и снова поиски. Тетради, журнал, педсоветы, посещение уроков опытных учителей, подготовка сподручного материала, вызов родителей, уборка пришкольных территорий, уборка непосредственно класса и школы… - все это было в школе, все это в свою меру и обустраивало и влияло на мой быт дома. И все же работать учителем было удобно тем, что уже после двух я была дома, убирала, готовила, стирала, ходила в магазин, воспитывала дочь, как могла проверяла тетради и несколько часов непременно отдавала своему роману, как своему великому детищу, ради которого было и все остальное. Редкий день обходился без Сашиных скандалов, ибо он, работая на стройке, всегда был в той компании, которая легко втягивала его в пьянку, от чего он приходил домой, едва держась на ногах и неумолимо буйствовал, и мне приходилось срочно прятать тетради, дабы они уцелели, и буквально умолять его, унижаясь неимоверно и терпя оскорбления. В таких условиях все делать хорошо было практически невозможно, но я устремлялась как-то уложиться, уделяя много времени подготовке к урокам, планам, ища новые пути постоянно. В начале урока я непременно сообщала детям план урока, тему нового материала, предстоящие пятиминутные самостоятельные и другие формы опроса. Далее, следовали «пять минут полета». Это были те минуты, которые я позаимствовала у других, когда я задавала классу вопросы по пройденным материалам, включая правила, теоремы, требуя всегда точных математических формулировок, заостряя внимание там, где преимущественно чаще всего ошибаются. Я добивалась того, что даже самые заядлые лодыри знали все правила, ибо их невозможно было не запомнить при такой постоянной системе повторения. Эти пять минут проходили быстро, однако также служили поводом для оценок. Зная расположенность этого возраста к играм и соревнованиям, я делила доску на три части, и каждый ряд радостно вступал в борьбу за первенство, получал плюсы и минусы за ответы с места, тем увлекаясь, упрашивая меня ответить, и на урок математики шли охотно, вновь предвкушая борьбу и выигрыш. Но это и расслабляло, делало уроки возбужденными, и снова приходилось искать золотую серединку, чтобы все же математика заставляла и более глубоко мыслить, и надо было не упускать практику. Учить решать задачи, учить мыслить – дело отнюдь не простое. Каждая тема дает свои методы, которые надо отрабатывать. Как, с какой стороны подойти к задаче, какой вопрос в себе поставить, как и в каком направлении надо начинать здесь двигаться, какой способ решения предпочесть, где именно применить новые знания и в чем суть нового… Мне казалось, что и урока мало, а уложиться в сорок минут было крайне необходимо. Все было бы возможно, но дисциплина… В общей сложности слабые ученики забирали у класса не менее пятнадцати драгоценных минут. Это то время, когда разговаривают между собой, или рисуют на парте, или заняты совсем другими делами, или легко встают и переходят с парты на порту, или когда, увы, жуют жвачку, или пускают самолетики, или когда класс в целом весь возбужден после урока физкультуры и мелко гудит… Один класс в большей степени, другой в меньшей, третий – идеально ведет себя…
Нажми «Нравится» и читай нас в Facebook!

По теме Моя жизнь. Часть 17. Школа. Иван Малюта

Моя жизнь. Часть 17. Школа. Иван Малюта. Продолжение

Но потерянное время есть во всех классах. Это время, когда делаешь замечания, когда призываешь к порядку, когда буквально удерживаешь некоторых за руку, когда интересуешься, чем...

Моя жизнь. Часть 4. Школа и другое

Моя жизнь. Часть 4. Школа и другое. В своих подступах в этой серьезной теме, чувствую, что не миновать мне вещей банальных, а потому с них и начну. Мои пути к знаниям с самого...

Жизнь трудная практическая школа

Жизнь – трудная практическая школа из тех школ, где в такой же мере важно научиться мыслить философски!

Моя жизнь. Часть 171. За дверьми школы... Вокруг меня

МОЯ ЖИЗНЬ. ЧАСТЬ 17(1). За дверьми Школы… Вокруг меня. Воистину, труд учителя был непрост, но никак, как бы ни старалась, не составлял окончательную и незыблемую основу моего...

Моя жизнь. Часть 61. Мое детство

Немного проработав на заводе, к весне отец уволился и засобирался в Сочи на заработки силуэтами. Теперь он все больше сидел дома, готовя бумагу и приводя в порядок этюдники...

Моя жизнь. Часть 72. Юность. Первая любовь

Лето была самая прекрасная и долгожданная пора в Кировабаде. Для меня это был период отдыха от отца, прогулки по городу, когда я выискивала учебники, всевозможные школьные...

Опубликовать сон

Гадать онлайн

Пройти тесты