Философия и действительность

Гл. 3. Израиль и начало философии

Итак, как написал я где-то в «Записках оле», «существовал еще и Израиль, и вот я в нем». Причиной, по которой, я считал, евреи из Союза и вообще из рассеяния должны были ехать в Израиль, было то, что в рассеянии, в Союзе, в частности, они утратили человеческое достоинство. Антисемитизм здесь тоже был причем, но лишь как фактор, приводящий к утрате достоинства. Еще более важным фактором, способствующим этому, была утрата своих корней, своей культуры. Влияло на утрату достоинства и отсутствие свободы в Союзе. Советский тоталитаризм отнимал достоинство не только у евреев, но и у всех советских граждан. Достаточно вспомнить негласный, но всем хорошо известный лозунг: «Я начальник – ты дерьмо». Все эти факторы для меня слились в одну причину для выезда - утрату достоинства. Но оказалось, что жить недостойно можно и в своей стране.

Правда, те факторы, что я упомянул, были либо устранены, либо находились в процессе устранения и была, по крайней мере, надежда, что будут устранены со временем. Не нужно и говорить, что не стало антисемитизма. Восхитительно было ощущение свободы и, в этом отношении, люди стали, действительно, куда как достойней, чуть ли не визуально было видно их расправленные плечи. Даже мы сионисты, своей борьбой освободившие себя еще в Союзе, первое время ощущали эту свободу почти физически. Едешь в общественном транспорте, поливаешь громко власть, что советскую, что израильскую, и не дергаешься. Если точнее, то первое время даже мы дергались – не слушает ли кто, кто может донести. Но, убеждаясь, что всем наплевать на политические речи (точнее, ты можешь найти единомышленника или политического противника, но не доносчика), быстро привыкли к хорошему.

Что касается возрождения своей культуры, то здесь дело обстояло гораздо сложнее. Когда я приехал, то стал настойчиво искать духовную пищу, эквивалентную той, которую я утратил, оставив Союз, но теперь уже с национальным окрасом. И… не находил. Не находил, несмотря на то, что судьба облегчила мне этот поиск, который в принципе не такая уж легкая задача для новоприбывшего в страну, не владеющего как следует ее языком и не укоренившегося в обществе. Ведь культурные процессы текут не только на официальной сцене. Часто гораздо больше настоящего искусства творится, как теперь говорят, в андерграунде, что я хорошо знал по Союзу. Для того чтобы узнать по настоящему, что творится в этой сфере, нужно соприкоснуться с соответствующими кругами общества, что не всегда выпадает на долю и коренному жителю страны, тем более новоприбывшему. Но кто ищет, тот найдет, и опять же судьба. Года через 2, когда я подучил иврит, я познакомился и сошелся с молодой израильтянкой Огувой, коренной, урожденной, саброй, как говорят в Израиле. Но, главное, она была студенткой Бар Иланского университета в Тель-Авиве, филологического факультета и была более-менее погружена в неофициальную среду, имеющую какое-то отношение к искусству и культуре, если о такой среде в Израиле вообще можно было тогда говорить. Были в основном молодежные тусовки с претензией на что-то. Была у нее одна подруга, которая писала стихи, не совсем плохие. Но ничего похожего на советские компании, собиравшиеся на дому у кого-нибудь с чтением стихов посреди вольной беседы или даже специально для такого чтения, я не нашел ни с помощью Огувы, ни в других поисках. Но с Огувой я попал вольнослушателем на лекции в Бар Иланский университет. Помню лекции профессора Барзеля по литературе. По сути, это были лекции не по литературе, а по фрейдизму в приложении к литературе. Скажем, если разбирался Шекспир, то речь шла только о том, какую леди хотел он поиметь и она ему не дала, в результате чего его сублимированное либидо вылилось в сонет номер такой-то. При этом ни сам сонет, ни его литературные достоинства, ни профессора Барзеля, ни его аудиторию не интересовали, и я не помню, чтобы там была процитирована хоть одна строчка из Шекспира или кого-нибудь еще. Ни кого не интересовал и такой, скажем, вопрос: почему у Шекспира его сублимированное либидо выливалось в прекрасную поэзию, которой человечество не устает восхищаться уже 5 столетий, у других – в серые, никому не интересные стишата, а у третьих – просто в унитаз. Но хоть отсутствие духовной пищи, даваемое высокой культурой и соответствующей средой, имело для меня большое значение, я все же понимал, что есть объективные обстоятельства, обуславливающие подобное состояние израильского общества. Ведь в Израиле собрались евреи со всего мира, носители разных культур и даже языков и для того, чтобы возродилась собственная аутентичная культура, требовалось время. Кстати, и то, что сионистское движение 70-х гг., в отличие от диссидентского, не породило гигантов духа и творцов мирового масштаба, тоже объяснялось утратой своих культурных корней. Ведь у истоков сионистского движения конца 19-го – начала 20-того веков, когда культурные корни еще не были вполне утрачены, стояли такие гиганты духа как: Герцль, Ахад Гаам, Жаботинский и великие творцы: Хаим Нахман Бялик и тот же Жаботинский. Это не говоря уже о Моисее, Давиде, великих пророках и других великих из далекого прошлого. Т.е. речь идет не о том, что наш народ вообще бездуховен. Можно утверждать даже обратное, но при одной оговорке. Наш народ состоит как бы из двух народов. С одной стороны, это народ, который во все эпохи порождал если не великих пророков, то великих и не великих революционеров и прочих идеалистов. С другой стороны, он же своих пророков и идеалистов побивал камнями, для того чтобы гордиться и похваляться ими после их смерти.

Так что можно было запастись терпением и ждать, пока жизнь в своем государстве не приведет к возрождению своей культуры, в чем, кстати, и произошел довольно значительный прогресс за те 15 лет, что я прожил в Израиле. Но главное было не в этом.

Главное было в том, что “новая ментальность”, как ее называют в Израиле, порожденная сексуальной революцией на Западе и проявившая себя, в частности, в характере лекций Барзеля, влияла на жизнь израильского общества в целом и, прежде всего, на достоинство человека в нем. Надо сказать, что с этой “ментальностью” я сталкивался еще в Союзе до выезда. Она начала проникать в Союз малыми дозами еще во времена хрущевской оттепели вместе с идеями демократизации, конвергенции и т. п., ловко приклеившись к демократии и выдавая себя за ее неотъемлемую часть. В последние же годы перед моим выездом она валила уже довольно густо и уже нахраписто ломала традиционные нормы и систему ценностей. Причем, я имею в виду не официозную систему ценностей, навязываемую сверху, с любовью к партии, к социализму и т. п. Эта уже ни для кого реальной системой ценностей не была. Я имею в виду ту, которая господствовала в среде советской интеллигенции и не какой-то там творчески-богемной, а в среде широких масс инженеров, врачей, учителей и т. п. И уважалась и за ее пределами. Вот пример того, как это происходило.

Когда после аспирантуры я работал инженером в проектном бюро треста Южэнергострой, там у нас подобрался довольно типичный для советских проектных и конструкторских бюро, институтов, проектных и научных, учебных, медицинских и т. п. учреждений контингент. Тон задавала группа ярких личностей, с одной стороны отличных специалистов, в большинстве руководителей отделов или проектов, с другой - людей весьма разносторонних, интересующихся поэзией, литературой, музыкой, живописью, но отнюдь не синих чулков с пенсне на носу и с осенью в душе. Были там два друга, руководители отделов: электротехнического – Яшка Равинский и сантехнического – Пупа (кличка, имя никому не известно) Кобылянский. Помимо того, что оба любили и прекрасно знали поэзию и разбирались в искусстве вообще, оба великолепно играли в пинг-понг, чем у нас там все увлекались после работы и в обеденный перерыв, оба искрили юмором и сыпали анекдотами к месту, были душой компании. Пупа был нарочито грубоват, виртуозный матерщинник, но никогда при дамах. И грубоватость его была хорошо подбита культурой, никогда не выливалась в грязь и оскорбления. Вот образец его грубоватости, находчивости и остроумия. Ему звонит один шутник из нашего отделения и произносит банальную, распространенную тогда шутку: «Кобылянский, мне нужен труп, я выбрал Вас, с большим приветом, Фантомас». Пупа мгновенно реагирует: «А Вы не боитесь, что будет слишком много дерьма». Пупа любил поесть, и при безусловной спортивности имел солидное брюшко. Пупа был образцовый семьянин.

Равинский был, по некоторым линиям, антипод Кобылянского. Высок, худ, с лицом Мефистофеля, избегал мата и грубости даже в мужской компании, но был страшный бабник и очень успешный в этом деле. Но без грязи, пошлости, без смакования интимных деталей и т. п. Если у него и был роман с какой-нибудь сотрудницей, никто не знал этого наверняка, могли только догадываться.

Были, конечно, люди, которых ни в коей мере не интересовала поэзия и, вообще, искусство. Часть из них фанатировала футболом, часами простаивая в коридоре на курительных «пятиминутках», обсуждая последний матч, даже, если он состоялся 10 дней назад и все было давным-давно переговорено. Еще часть понемногу интересовалось и тем и другим. Но никакого водораздела, тем более враждебности между группами по интересам не было. У всех были еще и общие интересы в виде пинг-понга, слухов о повышении зарплаты, обще трестовских скандалов, анекдотов про советскую власть, периодических выпивок по поводу праздников и без повода. Так было, пока не накатила волна «новой ментальности».

Началась она вполне революционно. Ситуация изменилась почти по мановению ока. Вдруг, прежние кумиры и авторитеты перестали быть таковыми, а их место заняли новые из числа прежде державшихся в тени, незаметных. Авторитет прежних кумиров был обусловлен их личными качествами. Никто ничего никому не навязывал, никто не попрекал тех, кого не интересовала поэзия, и не принуждал их, хотя бы психологическим давлением, ею интересоваться. Просто в среде таких людей, как Равинский и Кобылянский было интересней и веселей. Это был, если можно так выразиться, эволюционный отбор. Сексуальная же революция не случайно называется революцией. Как у всякой другой революции, ее метод – насилие. Не физическое, конечно, но психологическое. Как только новые стали задавать тон, так сразу право каждого увлекаться и интересоваться, чем кому хочется, было нарушено. Человек, увлекающийся поэзией, был объявлен дефективным, сексуально ущербным. Мужчины должны были интересоваться только футболом и бабами, женщина – своей внешностью и мужчинами. Этот интерес нужно было постоянно декларировать и демонстрировать. Или, как это сформулировал один умелец русского языка, нужно было быть сексуал-демократом. Причем важно было быть не лихим соблазнителем, но изображать оного, т.е. вечно мусолить сексуальную тему, прежде всего ее физиологический аспект, с предельной откровенностью и цинизмом. При этом новые авторитеты были плюгавыми мужичками, отнюдь не пользовавшимися успехом у женщин. А вот блестящий, но старомодный Дон-Жуан Равинский этой новой ментальностью был дисквалифицирован в полу импотенты и диктатура новой принятости была настоль эффективна, что бедняга, который никогда до этого не участвовал в коридорных обсуждениях футбола, спасая уроненный престиж, неожиданно появился там и дождавшись, когда после нескольких минут молчания (такие паузы объяснялись тем, что всё давным-давно было переговорено и говорить, собственно, было не о чем) кто-то произнес «Биба», вместе со всеми выдохнул «Да!». Потом еще через несколько минут «Сабо» - «Да!» У меня челюсть отпала от удивления. В отличие от Равинского, я никогда не пренебрегал футболом вполне, бывал и на мачтах иногда и коридорными обсуждениями не брезговал, хотя, конечно, не простаивал там часами. Для тех, кто не помнит истории футбола, скажу, что Биба и Сабо полузащитники киевского «Динамо» конца 60-тых.

Возникает вопрос, как могла это чушь собачья восторжествовать так быстро да еще в интеллигентной среде, да еще, не будучи навязываемой властями. Ну, если бы она была навязываема властями, она как раз бы не восторжествовала, ибо речь шла об отношениях людей между собой, а не с властями, и власти у властей над душами людей уже не было. Восторжествовала она потому, что вся советская интеллигенция была в той или иной мере диссидентствующей, в оппозиции тоталитарным властям, за свободу! А новоментальцы как раз и выступили носителями, причем революционными, свободы. К тому же, идеалом свободы для интеллигенции был Запад, а эти выступили как представители Запада и его свободы. Они напевали и дергались под битлов и Пресли. Под тех битлов, которые сочинили «Долой Бетховена». И Равинские – Кобылянские, любившие Бетховена, но не любившие советскую власть с её несвободой и запретом Мандельштама, Цветаевой и многих других, оказались дезориентированными, в душевном смятении и растерянности. Не переть же против свободы, против Запада – её оплота и против передовых представителей его здесь. Вот и склонили они выи перед новоявленными носителями свободы, превзошедшими их своим свободолюбием. Они-то сами не отваживались доходить до такого маразма, а эти дерзнули. Свобода, блин!

Позже в Израиле, когда я написал свою первую философскую книгу «Неорационализм», я посвятил теме свободы целую часть и показал там, в чем разница между любовью к свободе у нормальных людей и новоментальных. Но еще до того, как я написал книгу, я делал там всякие записи для самого себя, чтобы разобраться в происходящем вокруг. В одной из этих записей я писал примерно так: «Позволь мне, о великая свобода, послужить тебе своим корявым пером, защитить тебя от новоявленных поборников твоих». Любовь к свободе сидит глубоко в природе моей, в генах и проявилась в раннем детстве. Когда мать моя после 4-го класса хотела отправить меня в суворовское училище, я мертво уперся, потому что свобода во мне роптала против необходимости подчиняться военной дисциплине. Я никогда не признавал никаких авторитетов, кроме авторитета истины и справедливости. Везде, где мне приходилось работать до выезда в Израиль, я маялся необходимостью подчиняться начальству, даже если был с ним в хороших отношениях. Когда я перед выездом строил домики и ловил рыбу в днестровских плавнях, где полно бандитов и не забредает милиция, я упивался свободой, настоящей свободой, которая неотделима от природы, от опасности и риска. Упивался настолько, что чуть было не плюнул на Израиль и не остался там навсегда. Поэтому, когда я столкнулся в Израиле вплотную с «новой ментальностью», я был особенно уязвлен тем, что эти наглые новые «поборники» свободы, большинство из которых, попади они в днестровские плавни, вместо восторгов от свободы стали бы орать: «Где же милиция?», крадут у меня мою свободу, присваивая ее себе.

Забегая наперед, скажу, в чем разница между нормальной, моей свободой и свободой новоментальцев. К сожалению, этой разницы не улавливали не только Равинский с Кобылянским и прочие советские интеллигенты, включая диссидентов, но и такие незаурядные мыслители как Бердяев. Вот читаю его «Самопознание» и вижу, как много у нас общего от природы в отношении свободы. Он тоже (или я тоже) не любил армию с приказами, начальство с подчинением, не признавал никаких авторитетов. И яростно защищал и проповедовал свободу в своих писаниях. Но забыл при этом подчеркнуть, что авторитет истины, справедливости, надличного должен быть превыше свободы, иначе наступит оскотинение. Ну, сам то он, конечно, имел в душе этот авторитет истины и духа. Он просто не догадался об этом упомянуть, не знал, что придут такие, которые поставят свободу превыше и истины и духа и просто отринут и истину, и дух, и мораль. Да еще сошлются при этом в свое оправдание и на него тоже.

И маразм крепчал. Установили эти ребятки манеру нагло совать свой нос в чужую личную жизнь, что раньше считалось неприличным. Не в том смысле, что раньше был полный моральный релятивизм, делай, что хочешь, нас не касается, а в том, что раньше, если человек явно не замарал себя чем-то, то неморальным считалось нагло совать свой нос в его личную, интимную жизнь. А новоявленные борцы за свободу только этим и занимались, это было их главное хобби.

Были у нас там две-три супружеские пары на работе: муж в одном отделе, жена в другом или жена в бюро, муж в самом тресте. До того, как воцарилась «новая ментальность», никому и в голову не приходило интересоваться, как у них в постели между собой. Даже за их спиной интересоваться, не то, что приставать к ним самим с вопросами на эту тему и не с вопросами, а с издевательствами. Ну, скажем, была там чета Габаев, он конструктор в нашем отделе, она копировщицей. Люди среднего возраста лет 40-45, давно женатые, минимум 20 лет, с детьми. Ну, классические советские трудяги, занятые добыванием хлеба насущного и заботой о детях. Какого качества была их постельная жизнь, черт его знает, могла быть и неплохой, но, главное, не она была основой их отношений, а дети, заботы, прошлое, которое их связывало. Никаких сомнений в том, что хотя бы один из них изменял другому ни у кого не было. Достаточно было взглянуть на них, чтобы такие сомнения отпали. Да и, вообще, всем было решительно наплевать на эту сторону жизни у других, не говоря о том, что неприлично считалось совать свой нос в такие вещи. Но вот явились «новые» и понеслось: «Саша, а как вы там трахаетесь с Феней? Расползаетесь, наверное, по разным углам комнаты и ползете друг на друга, как бронтозавры». И тому подобная блевотина с напором на то, что, мол, какие вы скучные и обделенные жизнью старые супруги, никогда не изменявшие друг другу. Вот мы де, мол…, имели в виду плюгавые, среди которых были и такие, которые вообще женщин не знали. А если другие знали многих, то что из того ?

У другой пары муж Толя был ревнив, а жена Светик - игрива. Вряд ли она ему изменяла до того и, не уверен, что после. До того супружеские измены если и обсуждались, то только на партсобраниях. В самой же интеллигентной среде отношение к ним было терпимым, мораль была далеко не домостроевская. Но такой наглой да еще коллективной атаки на чужую жену, муж которой работает в соседнем отделе, атаки с подначками и травлей: «Ну, Светик, не ломайся, Толя же тебя не удовлетворяет» раньше не могло быть и в помине. Теперь стало нормой. И запрещено было даже стыдливо морщиться, чтобы тебя тут же не заподозрили в ненормальности. А уж просто развернуться и дать в рыло маразматику никому даже в голову не приходило.

Можно еще долго расписывать эту картину в цветах и красках, причем не только в нашем бюро, но и вообще в тогдашнем Союзе (хотя, конечно, не везде было одинаково), но впереди еще Израиль, где краски будут гораздо гуще. Поэтому ограничусь только одним примером тех времен из газеты, не помню какой. Писалось о том, что 3 девицы, ученицы 7-го класса вышли на панель возле стадиона Динамо, потому что остались единственными девственницами в классе и остальные их просто затравили. Двоих сняли какие-то без тормозов, а третьей попался вышедший из ресторана мужик, у которого дочь была такого же возраста. Уловив суть предложения, он взял ее за руку и отвел в милицию. Там выяснилась вся картина. Свобода, блин!

Но все это было еще цветочки по сравнению с тем, что я увидел в Израиле. Распространение «новой» в Союзе затормаживалось традициями русской культуры. Люди хоть не сопротивлялись ей активно, но изменения в душе протекали медленно и поэтому при отсутствии в непосредственной близи «р-революционеров» жизнь шла все еще как прежде, с прежними интересами и отношениями. К тому же, всеобщая бедность, забота о хлебе насущном отвлекали даже самих «революционеров» от «революционной» деятельности. Что касается меня, то «пепел Клааса, стучавший в мое сердце» тем более не позволял мне слишком сосредотачиваться на этой стороне жизни, хотя картинки, типа описанных выше, хорошо карябали меня по душе и в силу моей врожденной брезгливости ко всякого рода душевной грязи, и в силу нелюбви к любому насилию, включая психологическое. А непосредственно перед выездом, когда «новая» повалила еще гуще, я был настолько в напряге сионисткой деятельности, что мне было совсем не до нее.

Но по приезде в Израиль я разом избавился и от напряга сионисткой деятельности, и от накала страстей в отношении советской власти. Всё это было теперь позади. Тем более остро я воспринял эту сторону действительности в Израиле. Остро ещё потому, что я долго боролся за выезд и свой лично, и вообще евреев в Израиль, и главным мотивом моей борьбы было то, в Союзе и вообще в расселении евреи живут недостойно. А о каком достоинстве могла идти речь в этой новоментальной действительности?

Помню, у меня был знакомый парнишка из Союза. Он приехал в Израиль лет 18-ти и, будучи призван в армию, напросился добровольцем в десантники, участвовал в войне с отличием, в общем, был достойный человек с этой стороны. И воспитан он был в старом добром российском духе, не чужд был интереса к литературе. И как-то, когда мы с ним болтали как раз на тему, где тут можно достать почитать, я сказал ему, что обнаружил великолепный магазин русской книги на Аленби. «И ты туда ходишь?» - спросил он почти с испугом. «Да, а что?» - «Так ведь на этой улице собираются педерасты!».

Вот так! Под пули идти он не боялся, а на улицу Аленби, где встречаются педерасты, - боялся, дабы не подумали, что он такой же. Это достоинство? Я из принципа ходил. В Союзе не боялся ни советской власти, ни бандитов и ходил где угодно и когда угодно, а тут побоюсь, что про меня кто-то, что-то скажет? А вот теперь не хожу в Киеве в Гидропарк существенно дальше Венецианского мостика, ибо дальнейшая часть освоена в последние годы педерастами. Жалко расходовать силы на соблюдение принципа: ходишь-то ведь туда, чтобы душа отдохнула на лоне удивительно красивой природы, а какой тут отдых душевный, когда можешь наткнуться на совокупляющихся педерастов или начнут приставать. Потом в неделю не очистить душу от грязи. Кстати, и подавляющее большинство киевлян уже не ходит туда. А сторонники либерализма не устают повторять: «Если они никому не мешают, то, что в этом плохого?»

Не мешают! Свобода! Меня поражала и поражает наглость демагогии на свободе и это «не мешают» в устах сексуал - революционеров и либерал – сексуалов и то, как ведутся на эту демагогию все остальное. Значит, нормальная человеческая мораль мешала свободе, ограничивала, а наглое навязывание норм анти морали никому не мешает. Когда я приехал в Израиль, там все мужчины имели манеру демонстративно, в присутствии дам размашисто всей пятерней чесать яйца. Дабы не подумали, что у него их нет, что он импотент или педераст. Свобода, блин!

Однажды во время отпуска я ехал в автобусе с немецкими туристами. Остановились посреди пустыни, чтобы дать возможность пассажирам облегчить мочевые пузыри. Вышли в основном мужчины, но далеко не пошли, а, выстроившись в ряд в паре метров от автобуса, стали облегчаться, причем стоя лицом к автобусу (чтоб не подумали, что они стесняются и не заподозрили на этом основании в ненормальности). Дамы, сидевшие с той стороны, дружно повернули головы в сторону окон и не отводили взглядов, пока дело не кончилось. Может быть, эротическое любопытство победило в них стыдливость? Черта в стуле! На их рожах была написана пустота и тоска. Надо! Надо было смотреть, не потупившись и не отводя в сторону глаз, иначе их тоже зачисли бы в сексуально ненормальные. Уж в какие именно, по их немецкой манере, не знаю. Может в лесбианки?

В кибуцах (я год прожил в кибуце вскоре по приезде) ребят, отслуживших в армии и не женившихся в течение первого года после этого, и девиц соответствующего возраста, не вышедших замуж, отправляли принудительно в некие сексуальные инкубаторы, где они совокуплялись под наблюдением инструкторов. Свобода, блин!

В одном американском кино отец объясняет своей 15-летней дочери, что он начал половую жизнь в 15 лет с проституткой, потому что в их районе парень 15 лет, у которого еще не было женщины, считался педерастом. А один юный израильтянин примерно такого же возраста, объяснял мне, что у них принято обязательно менять сексуальную партнершу не реже одного раза в месяц, а иначе попадешь в эти самые сексуально ненормальные. Такого я даже в романах антиутопиях, вроде «Безумного мира» Олдоса Хаксли не читал. Свобода!

А как это влияло на характер отношений в любом коллективе? Лучше всего выразила этот характер отношений одна старая кибуцница, приехавшая в Израиль в 20-тые годы со второй, не то третьей алией. (Тогда советская власть еще не стала такой кровожадной, как при Сталине, и выпускали). «Всё – говорит – мне здесь нравится, кроме одного. Чтобы я не сказала, воспринимается не как прямой текст, а ищется, что я хотела этим сказать». Шизы, которыми наделил современное общество Фрейд. Все стали специалистами по подсознанию. «Ага, это он говорит так, а на самом деле это у него из подсознания выглядывает такой-то комплекс». Просто потрясающее оружие дал он негодяям, воюющим грязью. Можно ошельмовать кого угодно. Если человек любит свою мать и он «наш», то он замечательный сын, а если он «не наш», то у него эдипов комплекс, и т. д. Можно трактовать подобным образом не только слова, но и жесты, мимику, интонации, настроение. Можно накатить на человека бочку с грязью, а когда он начнёт возмущаться или нервничать, говорить за его спиной: «Смотрите, как он нервничает, значит, что-то в этом есть».

Повсюду просто шла охота друг на друга. «Накати бочку с грязью на ближнего прежде, чем он накатит на тебя». А уж если на тебя накатили, то ни в коем случае нельзя дергаться, а тем более драться, нужно демонстрировать, что это тебя нисколько не достает. Иначе заклюют в доску.

У меня был товарищ из Союза, тоже кандидат наук, детина под 2 метра ростом, боксер то ли 1 разряда, то ли мастер, воспитанный в старо советском стиле. Т.е. яйца демонстративно не чесал, женщин своих, когда были, не демонстрировал всем, а когда расставался с одной, не кидался немедленно обзаводиться другой, хоть Бабой Ягой, лишь бы поскорей, чтобы чего не подумали. К тому же, приехал без жены, или разведен был, или еще не был женат. Ну и, естественно, на него катили. И он бил. С высокой эффективностью. Но не помогало. Сопли утирали и продолжали катить. В конце концов, он понял, что надо делать. «Я – говорит - теперь, что бы на меня не сказали, - только гы-гы-гы». Вот уж, действительно, достоинство освобожденного народа, за которое стоило бороться.

А как это влияло на общественную, культурную и внутриполитическую жизнь? Ну, что показывали по телевизору, описывать не надо, теперь по всему миру это видят своими глазами. Про печатную порнуху, выставленную во всех книжных киосках, тоже можно не объяснять, кругом все и так грамотные. Но как там с театром, с классикой? Пошел с одной девушкой, тоже из Союза в театр. Театр русский, в смысле русскоязычный. Ставили «Ревизора» Гоголя. Классика – дальше некуда. Вдруг, одно из действующих лиц – педераст. Спрашиваю после спектакля актрису, знакомую моей знакомой: «Причем здесь Гоголь и педераст?» «А иначе публика – говорит – не пойдет». Ну и публика!

Каждая актриса театра, кино или певица должна была хоть раз засветиться на публике голой: в кино ли, на телевидении, в журнале или еще как. Иначе не быть ей по-настоящему популярной, народ не примет ни при каких талантах. Одна известная певица, не так чтобы классическая, но около того, которая никак не могла преодолеть в себе естественный стыд (хотя была недурна собой, и в этом смысле могла не стесняться), нашла такой выход: разрешила заснять и показать по телевизору, как она рожала.

Политическая жизнь тоже была переполнена накатами на сексуальной почве. Тут надо сказать, что когда грязниться атмосфера в деликатной сфере отношений между мужчиной и женщиной, то грязнится вся атмосфера в целом. Женщина ведь не только сексуальная партнерша, она же и мать. Если отношение к ней только как к телу, тем более - товару, то распадается вся цепь общественных отношений. Когда-то это было очевидной для всех аксиомой. Вдруг стало никому не понятным. На кого только в Израиле не катили по сексуальной линии. Про Геулу Коген – израильскую Жанну Д’Арк периода борьбы за независимость, видного политического деятеля, руководителя партии, замужнюю и мать детей, одна дура написала в газете, что та - несчастная женщина, не знавшая в жизни любви. И та написала в ответ, что у неё были тысячи любовников. Ни хрена себе! Непонятно, как муж реагировал в первом и втором случаях. Про другую политическую деятельницу написали, что она вообще не знала в жизни мужчин (спрашивается, какое ваше собачье дело, если и не имела). Та ответила, что она мать 4-х детей. На двух премьеров были довольно жирные намеки (бредовые, конечно), что они не в порядке сексуально, а один – просто гомик. Поскольку до обвинений прямым текстом не дошло, я не стану называть имен.

Ну а что касается обвинений не на сексуальной почве, то тут, как говориться, “ни пером описать”. Даян писал, что в этой стране просто невозможно быть политическим деятелем. У Эзера Вайцмана шустрый журналист, не зная, что бы еще такого - этакого спросить, спросил, много ли в Израиле змей. Быстрый на ответы Вайцман сказал: “Как в Израиле, я не знаю, а вот в Кнессете - полно”. Он знал, что говорил. Конечно, когда про политического деятеля, представителя власти нельзя плохого слова сказать, а то посадят – то это Советский Союз, и такого не надо. Понятно, что когда есть основания для обвинения в коррупции и т. п., то обвинение вместе с обоснованием должно быть публично предъявлено теми, кто владеет информацией и готов отвечать за свои слова. В этом смысл демократии. Но речь не о том. Речь о безосновательной и безответственной поливе и откровенной травле под каким-нибудь предлогом, не стоящим выеденного яйца.

Рабина его «заклятый друг» и соратник по партии Перес подсидел и скинул с поста премьера, чтобы усесться на него самому и сделал это под предлогом, что жена Рабина держала в американском банке 10 тысяч долларов (а разрешалось только 9 с половиной). Пустяк, да Рабин, наверняка, и не знал об этом, но как истинный рыцарь, взял всю вину на себя, назвав Переса «хатран билти наилэ», т.е. подкапыватель, не знающий тормозов. В результате страна лишилась одного из лучших за всю историю премьеров, а их общая партия на следующих выборах лишилась власти.

Самого Эзера Вайцмана, героя войны 1967 г. (он командовал ВВС и в первые же дни войны разгромил египетскую авиацию, что и решило исход войны), героя мира с Египтом (он был тогда министром иностранных дел и сыграл решающую роль в заключении этого мира), сожрали унизительным и подлейшим образом в самом конце его славной карьеры, когда он был президентом и ему оставалось немного, чтобы с почетом уйти на пенсию. Его обвинили в получении взятки. Он действительно взял деньги у своего друга на лечение своего сына, тоже героя войны, умиравшего от ран. В Израиле его не могли спасти, и эти деньги пошли на лечение его в Америке, что, кстати, тоже не спасло его. Эту подлость в отношении Вайцмана невозможно понять без учета того фона, на котором это произошло. Но за всю эту подлость Израиль платил, платит и будет еще платить.

В настоящее время (на момент, когда это писалось) Кацава, сменившего Эзера Вайцмана на посту президента, обвиняют в изнасиловании, Хаима Рамона в том, что поцеловал солдатку против ее воли, премьера Ольмерта – в коррупции. Я не утверждаю, что все эти обвинения ложные или необоснованные, хотя не верю, что Ольмерт – коррупционер. Он был первым, кто заявил, что в Израиле есть организованная преступность и опубликовал список 10 ее главарей, за что те обвинили его в клевете и выиграли суд, но со временем большинство из них попало в тюрьму за гнусные преступления, включая убийства. Когда Ольмерт делал это, другие политики лицемерно утверждали, что организованной преступности в Израиле нет. Вряд ли такой человек станет брать взятки. Но что касается Кацава и Рамона, то, будучи далеко от Израиля, я не могу сказать ни за, ни против. Но дело не в том, виноваты ли эти двое формально, юридически или нет. Дело в том, то в этой новоменталной действительности вообще невозможно уже разобраться, кто виноват, а кто нет, в подобных случаях.

Вот судили одного в Израиле в мою бытность там за изнасилование. Истица на суде излагает. Она приехала в Эйлат отдыхать без путевки, а гостиницы все заняты. Стала всех спрашивать, упрашивать, у кого бы переночевать хоть первую ночь. Ну, этот мужик сжалился, говорит: «Ладно, идемте со мной». Он жил один. Постелил ей в одной комнате, сам пошел спать в другую. Ночью она пришла к нему голая и залезла в постель. И это не его рассказ, а ее. После всего – жалоба на изнасилование, которую суд принял на рассмотрение. Сам бы не поверил, если бы мне кто-то это рассказал, но это было в газете, и таких историй там было тьма.

А растление малолеток? В этой действительности есть такие малолетки, которые сами кого хочешь соблазнят и еще повесят на нас свой половой орган. Но если она пожаловалась, чудак гремит отбывать. Из этого не следует, что все жалобы на изнасилование и растление малолеток ложные. И того и другого полно и настоящего. По информации о числе зарегистрированных случаев изнасилования за год я как-то подсчитал, что 15% женщин в Израиле изнасиловано. Следует лишь то, что в этом бардаке уже невозможно разобраться, где изнасилование, где нет, и как тут судьи решают, уму непостижимо. Но сказать, что надо разобраться, наконец, где тут свобода, а где дерьмо, и почистить в целом эти авгиевы конюшни, никто не отваживался. Я отважился, но не сразу.

Сначала, когда я приехал, эта действительность ударила меня, как обухом по голове. Во-первых, я приехал совершенно измотанный предыдущей борьбой за выезд. Во-вторых, против кого и чего бороться? Против той самой свободы, за которую я боролся в Советском Союзе? Мои товарищи по борьбе за выезд, даже те, которых коробила эта действительность, заявляли: «Всё! Мы отборолись, теперь нужно приспосабливаться к новой действительности и просто жить». Другие произносили с «вумным» видом что-нибудь вроде: «А может в этом есть сермяжная правда? А может, это нас в Союзе неправильно воспитали и нужно перевоспитываться?» В самом деле, думал я, не к социализму же возвращаться.

Еврейский обыватель, которого мы навывозили из Союза, уже во всю мимикрировал: чесал яйца еще остервенелее, чем коренные израильтяне, на любую фразу, даже информацию о погоде или просьбу убрать за собой мусор, реагировал: «гы-гы-гы» на всякий случай и ляпал грязью друг на друга, чему, впрочем, не совсем был чужд еще в Союзе. Многие супружеские пары, охмелев от «свободы блин», разводились.

А тут еще давление со всех сторон. Прямо в аэропорту, не успел я полуживой вылезти из самолета, нам объявили, что в Израиле «новая ментальность» (так я впервые услышал это словосочетание) и мы свою старую должны менять. А дальше пошло-поехало. На первой же работе мне один хлыщ заявил доброжелательно - назидательно: «В России ведь нет культуры. Поэтому вы здесь должны менять свою ментальность». «Как в России нет культуры?» - опешил я. – «А Толстой, Достоевский?» - выпалил я первое, что пришло в голову. «Ну, это - не культура. Культура – это вот, зажигалка, очки с пластмассовыми стеклами». Сгоряча я уронил его очки с пластмассовыми стеклами и раздавил их ногой. Но этим ничего не доказал ни ему, ни себе, только испортил отношения на работе.

В общем, сначала мне было не до борьбы, не того, чтобы учить других, как жить. Нужно было сначала позаботиться, чтобы крыша не поехала от этой сюрреалистической действительности, навалившейся на меня так резко, без плавного перехода (в отличие от тех, кто остался в Союзе и эволюционировал постепенно (относительно) вместе с остальными в этот сюр). Ведь даже то начало этой эволюции, которое я захватил ещё в Союзе, проскользнуло мимо меня мало замеченным из-за моей погруженности в борьбу с другим злом. Нужно было также просто не капитулировать перед «новой ментальностью» подобно обывателю, который и за капитуляцию это не принимал (приспосабливаться к чему угодно – его способ жизни), и подобно части моих друзей, прикрывших свою капитуляцию псевдо философской фразеологией. Для этого нужно было, прежде всего, разобраться в том, что происходит, ответить самому себе на вопросы: что есть что, что хорошо, что плохо, почему происходит то, что происходит, почему плохо там и там (в Союзе и в Израиле) и как сделать так, чтобы было все-таки хорошо. (Не принимая всерьез анекдота, что хорошо только в самолете).

Это были философские по своей природе вопросы и с этого началось мое серьезное вхождение в философию. Но ещё в течение ряда лет я не осознавал, что занимаюсь собственно философией. Я искал ответа на конкретные вопросы, все еще не связывая их в общую картину. Я искал этого ответа для себя, для успокоения души своей, для обретения вновь почвы под ногами, которая, я чувствовал, уходит из-под ног. И уж точно я не собирался создавать новую философию.

И в то же время к философии я мысленно обращался. Я быстро понял (не нужно было, собственно, и мозгами шевелить), что ситуация в Советском Союзе определялась учением марксизма. Естественно, что это учение было существенно искривлено, прежде всего, Сталиным, но диктатура пролетариата ведомого его партией, что на практике вылилось в диктатуру партии – это было главное и это было от Маркса. Я быстро сообразил, что и «новая ментальность» не выросла сама собой, как фикусы на почве, унавоженной обывательским бытом. Я уже упомянул в связи с лекциями Барзеля фрейдизм. Ясно было, что это одна из теоретических опор «новой ментальности». И чем дольше я пребывал в Израиле, тем яснее это становилось.

Помню нашумевшее дело «телефон - герлс». Телефон - герлс – это были элитные проститутки, которых снимали по телефону. Проституция в Израиле разрешена, запрещена лишь организация проституции. Т.е. эти телефон - герлс могли бы работать совершенно легально, и никакого основания ни для какого дела не было бы. Но они потому и были элитными, что не были панельными. Это были либо студентки, либо дамы света – полусвета, зачастую замужние и поэтому не хотевшие светиться. Поэтому они работали через некую фирму, деятельность которой, как организующей проституцию, была уже незаконна. В конце концов, полиция раскрыла эту сеть, и на телевидении известный израильский журналист Ярон Лондон брал интервью у полицейской Симы, сыгравшей роль подставной при раскрытии. Для объективности и непредвзятости шоу они пригласили на него женщину профессора-сексолога, забыл фамилию. Ну, Сима, простая душа, рассказала какая это мерзость - элитная проституция, хуже еще, чем панельная. (Хотя, когда в самом начале моего пребывания в Израиле я заглянул по ошибке, не поняв смысла призывных жестов девицы, стоящей в двери, в публичный дом, у меня создалось впечатление, что хуже уже некуда – такие грязные и потрепанные особи должны были там услаждать клиентов). Тогда Ярон обращается к сексологине, и та, раздувшись от авторитета представляемой ею науки, заявляет: «Фрейд доказал общественную полезность проституции». «Ну – говорит Лндон – против науки не попрешь». И развел руками, и даже язык высунул, демонстрируя, насколько бессильны мы все против науки.

Да, думал я, и марксизм и «новую ментальность» обосновывали великие мыслители, признанные миром философы, ученые. («Новую», кроме Фрейда обосновывали еще экзистенциалисты, «доказав», что единственная реальная ценность – это свобода, а все остальное, включая мораль, - это пар, относительно, результат принятости). А ты, Воин, в своем неприятии «новой» ориентируешься в основном на свои эмоции. С другой стороны, думал я, марксизм и экзистенциализм с фрейдизмом занимают достаточно противоположные позиции, так что не может быть, чтобы обе стороны были правы. А значит, совсем не обязательно, чтобы была права хотя бы одна из сторон. И, наконец, если всё это наука, то я, в конце концов, тоже не лаптем щи хлебаю. Надо разобраться, какое это всё на самом деле имеет отношение к науке.

Легко сказать «разобраться», скажет читатель, знакомый более-менее с философией. Философия в целом – это океан без берегов. Нет ни одного профессионального философа, который был бы знаком со всем, что было написано в этой области со времен древних греков и до наших дней, особенно в последнее время. И даже если ограничиться только марксизмом, экзистенциализмом и фрейдизмом или хотя бы только одним из них, то и в этом море вполне можно утонуть или плавать всю жизнь и всё ещё открывать для себя новые заливы и бухты. И немало профессиональных философов так и плавает всю жизнь в одном из этих морей и наживает себе звания профессоров, академиков, а спроси его про соседнее море, он скажет: «Это не моя область». Так что если бы я пошел путем этих профессоров, то сначала прочитал бы всего Маркса, затем Энгельса, потом всех, кто их развивал, потом Фрейда и тех, кто за ним. Впрочем, до Фрейда я бы уже не добрался, а утонул бы в марксистском море.

К счастью, судьба позаботилась, чтобы я прошел инженерный этап в своей жизни и усвоил инженерный подход. Впрочем, инженеры тоже бывают разные. Есть два выраженных типа с распределением остальных между ними. Один, получив задание создать машину или механизм для каких-то целей, какой-то работы, обладающую определенными параметрами типа – производительность не менее чем и т. п., бежит в библиотеку, изучает все уже созданные машины, подобные той, которую ему задали, и затем из существующих компилирует свою. Другой, получив задание, ни в какие библиотеки не идет, никаких проектов, патентов и чертежей не изучает, а берет чистую бумагу и карандаш или ручку и начинает от нуля сочинять, изобретать машину, которая бы делала то, что задано. Конечно, «от нуля» это условно. Каким-то багажом знаний о подобных машинах он может обладать, а может и не обладать, но, главное он обладает, должен обладать, общетеоретическими знаниями и чем более фундаментальными, тем лучше. И только когда он найдет решение, просчитает принципиальные вещи, требующие расчета, прикинет главные узлы, в общем, получит уверенность, что, да, так можно сделать и машина будет работать и условия будут выполнены, он начинает сравнивать её с уже существующими. Кстати, ему уже не приходится лопатить такого количества материала, как первому, а зачастую вовсе не приходится, поскольку он показывает свое решение коллегам и начальству и начинает работать коллективный опыт. Один говорит: «Да, но есть подобная американская машина, и у нее этот узел устроен проще и лучше», а другой – «Я знаю немецкую, у неё производительность больше». И часто после этого ни в какую библиотеку не надо идти потому еще, что ясно, что машина будет работать, требования задания выполнены, а в мире сегодня всего так много, что перелопатить всё это не хватит жизни.

Дабы для читателя, не инженера, сказанное приобрело большую осязаемость, приведу пример из собственной инженерной практики в Израиле. (Я не стал по приезде в Израиль сразу прорываться в науку, понимая, что для занятия наукой надо свободно владеть ивритом и английским, а вернулся на время, как я думал, к инженерной деятельности, а потом главной моей целью стала философия).

Я нашел в газете объявление «Требуется инженер», позвонил и пришел на собеседование. Меня приняли в небольшом кабинете двое, как потом выяснилось, хозяин фирмы и её главный и единственный до меня инженер (фирма небольшая). Все стены кабинета были увешаны чертежами. «Что Вам не нравится в этой машине?» - спросил хозяин, сделав неопределенный жест рукой. «В какой машине? Вообще, тут чертежи одной машины или разных?» Это вопросы, которые я мог бы задать ему навстречу, но не стал. Хороший инженер должен читать чертежи, как хороший музыкант ноты, т.е. взглянув на лист, видеть всю музыку. Я обвел глазами стены, подошел к одному чертежу и сказал: «Вот тут я бы сделал так». Последовал еще вопрос, после чего они переглянулись между собой и хозяин сказал: «Хорошо. Вот есть такая проблема. Нужно сконструировать машину, которая делала бы то-то и то-то вот с такой производительностью. Можете предложить принципиальное решение?» «Могу» - сказал я. «Сколько Вам нужно времени, чтобы Вы принесли эскиз?» «Три дня».

Через 3 дня я пришел, застал ту же пару и положил им на стол два листа с эскизами. Они внимательно их рассмотрели, опять переглянулись, и хозяин сказал: «Что ж, завтра выходите. Вы будете работать над этой машиной». Кстати, ни в первый раз, ни во второй раз, ни в дальнейшем они не просили меня предъявить диплом инженера. И вообще они его не видели до конца моей работы там. И никакого письменного договора мы тоже не заключали. Была названа цифра, которую я буду получать, и слово это не нарушалось. Аналогично происходило в дальнейшем всегда, когда я устраивался инженером в маленькие фирмы, В большие, особенно государственные, - конечно, иначе.

Итак, я начал работать, и через некоторое время хозяин с инженером стали подходить ко мне вместе и порознь и выражать сомнение, что моя машина будет работать. Это было странно, поскольку принципиального решения я не менял, а они его видели, когда брали меня на работу. Ещё через время картина прояснилась. Проектировал я специальный токарный автомат для обрезки по краям средней части подвесного бака с горючим для американских самолетов Ф15. Американцы заказали Израилю сколько-то там тысяч таких баков. До этого они делали их сами, но Израиль взялся делать дешевле. Американцы передали Израилю все чертежи машин по производству баков, но не сами машины этой линии. Машины Израиль должен был изготовить сам. Если бы Израиль просто скопировал американские машины, то он бы ничего не смог заработать на этом заказе, так как производительность была бы та же. Поэтому головная фирма, получившая заказ, распределила изготовление отдельных машин по маленьким фирмам, вроде нашей, требуя большей производительности, чем у американцев. Так вот, ничего не ведая об американской машине и не ходя ни по каким библиотекам, я все узлы машины запроектировал так, как будто я просто содрал их у американцев. Но главный пункт, от которого зависела производительность, я решил совсем не так, как у них (за счет чего получил производительность в 15 раз выше). Бак этот представлял из себя тонкостенную оболочку в виде сигары длиной 6 метров и около метра в диаметре. Чтоб она не болталась в воздухе из-за своей гибкости, внутри еще ставились перегородки жесткости, но на этапе обрезания краев средней части (и прочих) их еще не было. И эта средняя часть бачка 3-х метров длиной из тонкого листа без днищ была очень хлипкой. Американцы хватали её раздвижными грибками изнутри у краев и, медленно и осторожно вращая, обрезали края на заданный размер дисковыми фрезами. Поскольку вращали очень медленно, то проблем из-за вибрации бочки не возникало. Но зато производительность получалась 2 штуки за час. А я закрутил эту бочку с нормальной токарной скоростью, где-то порядка 700 оборотов в минуту и резал токарными резцами. Даже для человека, далекого от техники, мне кажется, должно быть ощутимо, что если крутить такую здоровенную и хлипкую бочку с такой скоростью, её размотает так, что никакие зажимы по краям её не удержат, она вырвется, покрушит всё вокруг и поубивает людей. По-научному это называется резонанс. Вот этого боялся хозяин фирмы и её главный инженер. Но и соблазн был велик: моя машина делала операцию за 2 минуты вместо полчаса. Поэтому они и клюнули вначале, но потом в процессе обсуждения где-то с кем-то, червь сомнения стал точить их.

Я их успокаивал, что всё посчитал и резонанса не будет. Но дело в том, что расчеты на резонанс довольно сложные и выходят (тогда, по крайней мере, выходили) за рамки теормеханического багажа, даваемого институтом инженеру. Для меня-то после аспирантуры это было не проблема, но они не волокли в этом и проверить мой расчет не могли. После всего они все-таки взяли на себя этот риск, машину я запроектировал и мы изготовили ее с помощью еще таких же маленьких фирм, специализирующихся не на проектировании, как наша, а на изготовлении деталей. Когда ее первый раз закрутили при испытании, все разбежались и попрятались, боясь, что огромная обрабатываемая деталь вырвется из зажимов и кого-нибудь пришибет. Но машина едва набрала проектные обороты, как резцы уже сделали свое дело и она остановилась. Все прошло идеально. Впоследствии эта машина проработала на базовом заводе лет пять, а я приобрел даже некоторую известность в инженерных кругах, так что, когда я стал увольняться с этой моей фирмы, чтобы писать философию, хозяин меня решительно не понимал и предупреждал, что я много потеряю на этом. По-своему он оказался прав. Но я – по-своему тоже.
Нажми «Нравится» и читай нас в Facebook!

По теме Философия и действительность

Философия и действительность

Гл.4. Первая книга К чему я привел этот пример? К тому, что и в философии, как в инженерии возможны два подхода. Один – это, когда вы, решая какую-то проблему, начинаете с того...

Философия и действительность

Философия и действительность А. Воин Глава 1. Судьба Начало этой истории определить нелегко. Внешне, чисто формально, оно выглядит так. Не имея философского образования и никогда...

Философия и действительность

Гл. 6 Процесс Вскоре после окончания следствия мой адвокат Эдна Каплан предложила мне заключить с судом сделку. Не знаю, как в других странах, но в Израиле есть такая практика...

Философия и действительность

Гл.5. Следствие И тут произошло нечто совершенно непредвиденное. То есть так я это воспринял тогда, хотя со временем стал понимать, что мне как раз следовало бы это предвидеть...

Философия и действительность

Гл. 7 Горькая свобода По выходе из тюрьмы я поселился у друзей в кибуце и вновь сел за трактор. Правда, на сей раз, я не собирался оставаться там ни насовсем, ни надолго, но мне...

Философия и действительность

Гл. 2 Борьба Как раз в момент, когда я вот-вот мог сорваться, я вышел на весьма своеобразную диссидентскую организацию. С диссидентством в широком смысле слова я, конечно...

Опубликовать сон

Гадать онлайн

Пройти тесты