Утопия

Утопия
Достижение и постижение совершенства следует по праву считать неотъемлемой частью человеческих мечтаний. К каким бы глубинам и далям не обращался исследовательский взор, не найдется ни одного мгновения, когда бы воображение человека не трудилось над воссозданием недостающего в действительности совершенства. Совершенство - продукт мыслительной деятельности, комплекс образов либо идей, несущих как одномоментный, так и перманентный заряд.

Перемещение по хитросплетениям совершенства напоминает движение по лабиринтам, где надежда граничит с отчаянием, прозрение - с тревожным осознанием безысходности. Рассуждая о становлении жанровых форм, М. Бахтин указывал, что в каждой культурной эпохе «заложены огромные смысловые возможности, которые остались не раскрытыми, не осознанными и не использованными на протяжении всей исторической жизни данной культуры».

Совершенство является важнейшей смыслопорождающей и смыслоцентрирующей категорией в семиосфере литературной утопии, фиксирующей такие представления о миропорядке, как: 1) идеальное пространство; 2) идеальные нравы; 3) идеальное политико-социальное устройство, а также связанные с ними идеалы разума, истины, справедливости, равенства, труда, человеколюбия, свободы и счастья.

Каждая группа перечисленных представлений, равно как и идеалов, - это своеобразный лабиринт смыслов, создаваемый поколениями писателей-утопистов.

Прежде чем отправляться в странствие по лабиринтам совершенства литературной утопии, обозначим пунктиром уже известный нам путь внутри каждого из них. Художественный мир утопических произведений прошел ряд этапов в своем обновлении. Этот путь В. Чаликова рассматривала как смену формул: от исконной утопической «дивного нового мира» через компромиссную «мира лучшего, чем наш» к полуапокалиптической «мира, который выживет».

Местонахождением лабиринтов совершенства является чаще всего замкнутое пространство, например, остров. Как отмечает А. Мортон, «понятие острова заключает в себе представление о чем-то законченном, ограниченном, а возможно, и отдаленном, т. е. обладает как раз теми качествами, какие нужны, чтобы дать пищу нашему воображению».

Воображение очерчивает особый цикл существования, самодостаточный и завершенный; по мысли А. Петруччани, «островное расположение объясняется потребностью выделить объект эксперимента; остров -место, на котором автор строит свой карточный домик, доска, на которой он, как шахматист, расставляет фигуры» 33. В истории английской литературной топосферы остров перерастает из прямого прообраза Англии («Утопия» Т. Мора) в тихоокеанскую Атлантиду («Новая Атлантида» Ф. Бэкона), затем становится «естественным миром» (романы Д. Дефо о Робинзоне Крузо), после чего приобретает черты антипода внешнего мира («Едгин», «Возвращение в Едгин» С. Батлера), превращается в средоточие блаженного созерцания («Остров» О. Хаксли)...

Остров, подобно лабиринтам, сконструированным на нем, обладает четко выраженными границами и пространственной отдаленностью. Пребывание в нулевой точке путешествия по лабиринтам совершенства предполагает определение движущих сил утопических исканий. В первую очередь, это критическое отношение к несовершенной действительности (по К. Мангейму, утопические миропостроения «трансцендентны социальной ситуации, ибо и они ориентируют поведение на элементы, отсутствующие в данной конкретно-исторической ситуации»); во-вторых, «принцип надежды» (как полагает Э. Блох: «Время для воспоминания, как и для Надежды, - это пространство истории...»).

Первая тропа поведет нас по лабиринту ряда утопических идеалов. Идеал справедливости, воплощающийся на уровне социальной структуры, проходит путь от отрицания частной собственности к утверждению ее абсолютной необходимости. Наименьшим изменениям был подвержен утопический идеал равенства. Граждане большинства островных государств равны в своей социальной значимости и правах.

Идеал труда находит отражение в совместных занятиях наукой, построении нового жизненного уклада. Утопический идеал человеколюбия заключается в провозглашении человека высшей ценностью мироздания, проявляется в непомерной заботе государства о каждой личности и закрепляется на уровне сострадания к конечной природе человека. Есть соблазн немного дольше задержаться в каждом из мини-лабиринтов, однако существует опасность на данном этапе потерять путеводную нить.

Прямо из среды человеколюбия мы имеем возможность перешагнуть в лабиринт религиозно-этической системы. Литературные утопии ХVI-XVIII вв. провозглашают христианские ценности фундаментальной основой морали. Постепенно намечается изживание христианской парадигмы мироотношения. Хаксли, как и некоторые другие авторы XX в., предлагает еще не обжитые в Европе религиозно-философские учения в качестве альтернативной религии.

Идеал счастья был изначально гедонистически ориентирован и ассоциировался с социальной упорядоченностью, затем он переместился в сферу достижения индивидуального блаженства, ведущего к общему благу. По мере продвижения по лабиринтам морально-этической системы красноречиво заявляет о себе ориентализация утопических идеалов в свете перестановки религиозно-философских акцентов.

Комплекс конструкций, вобравших в себя особенности политико-социального устройства, открывается лабиринтом формы правления, идейное наполнение которого восходит к древнегреческим взглядам на аристократичность власти. Авторы утопических произведений первоначально наделяли правителей-философов пониманием идеалов разума и истины, позволяющих создавать политико-социальный уклад, приемлемый для граждан вымышленного мира.

Поворот, сделанный по направлению к лабиринту социальной структуры, без промедления переносит нас в библиотеку трудов Платона, главной мыслью которых является специализация общества на правителей-философов, работников-производителей и воинов-стражей. Последний лабиринт, открытый нашему взору, посвящен концепции образования. С самого начала пребывания в нем можно уловить общую сущность утопического образования - создание и укрепление преемственности между поколениями.

Только этим описанием концепция образования не исчерпывается, поскольку каждый новый поворот навевает конкретно-исторические ассоциации. Предметность семиосферы литературной утопии видится Л. Софроновой в том, что «костюм, вещный мир, окружающий человека, для утопии важнее, чем его внутренний мир и психологический облик» 36. Время высвечивается в тексте утопических произведений через авторскую позицию и тип героя.

Рассказчик-путешественник, от лица которого ведется повествование в литературной утопии и чье видение мира обычно созвучно авторскому, призван описывать неизведанный край. Утопический герой, человек со свежим, непредвзятым взглядом на познаваемый мир, выступает в качестве экскурсанта-наблюдателя, ведомого по просторам конструируемой действительности. Изложение от первого лица - наиболее типичная повествовательная техника, используемая писателями-утопистами, создающая эффект присутствия и вовлекающая читателя в процесс рассмотрения изображаемого мироустройства.

Культурная парадигма Ренессанса породила, по мысли Ю. Лотмана и 3. Минц, «две противоположные модели мира: оптимистическую, тяготеющую к рационалистическому, умопостигаемому объяснению космоса и социума, и трагическую, воссоздающую иррациональный и дезорганизованный облик мира... Первая модель строилась на основе рационально упорядоченной античной мифологии, вторая активизировала "низшую мистику" народной демонологии в смеси с внеканонической ритуалистикой эллинизма и мистицизмом побочных еретических течений средневекового христианства».

Тяготение утопического мироустройства к рациональному облику представляет собой ведущую тенденцию семиосферы литературной утопии. Процесс интенсивного развития городской культуры, запрос на умственный труд, экономический подъем, критика сословно-корпоративного строя нашли отражение в романе Т. Мора «Утопия» в то время, когда феодальная Европа предвкушала приближение «нового мира», смелого и прекрасного.

Книга Т. Мора написана в форме диалога повествователя с вымышленным мореплавателем Рафаилом Гитлодеем, «человеком выдающимся», видавшим многие страны, включая никому не известный остров. Гитлодей выполняет функцию экскурсовода, в то время как рассказчик-наблюдатель осуществляет вместе с ним гипотетическое путешествие по государству Утопии. Восхищаясь описанием совершенного мироустройства в крае, обнаруженном собеседником, рассказчик не соглашается принять все положения, изложенные Гитлодеем, подвергая сомнению их жизнеспособность в реальном мире: «...

В утопийской республике имеется очень много такого, чего я более желаю в наших государствах, нежели ожидаю». Наследовав из античной философии концептуально-диалогический формат, Т. Мор предложил вариант гипотетического героя, наблюдающего политико-социальный уклад и нравы «наилучшего государства» и желающего поделиться своим знанием посредством «полезного и забавного» повествования.

Утопическое воображение, разбуженное идеалами эпохи Возрождения, вышло за пределы своего времени и проявилось в XVII в. в романе «Новая Атлантида» Ф. Бэкона. Роман отразил новую оценку возможностей человеческого разума: знание - сила, источник знания -опыт, мерило ценности знания - его практическая польза. Научная революция того времени провозгласила величие разума человека, его предназначение повелевать природой и извлекать из нее пользу.

В отличие от гипотетического повествователя «Утопии», рассказчик-экскурсант романа Бэкона выступает непосредственным наблюдателем моделируемой действительности, доступной ему как благодаря собеседникам-экскурсоводам, так и собственному опыту. По справедливому замечанию Т. Чернышевой, литературная утопия «осложняется еще эффектом присутствия: герой-наблюдатель как бы одновременно с читателем совершает экскурсию по неизвестной стране».

Текст романа Бэкона содержит следующую ремарку: «... И хотя путешественник больше узнает, видя все воочию,... Однако ж оба эти способа достаточны для некоторого взаимного познания». Искусство XVII в., стремящееся к неожиданности, не могло довольствоваться путешествием гипотетического рассказчика. На страницах «Новой Атлантиды» автор вывел героя, предпринимающего настоящее путешествие и описывающего картину нового мира, подвергшегося всесторонней рационализации.

Идеал государственного устройства, основанный на разумных началах, приобрел новое звучание в XVIII в. в приключенческих романах Д. Дефо о Робинзоне Крузо. Произведения писателя наполнены пафосом Просвещения о неограниченных творческих возможностях человека, который «сам себе общество» и который, будучи свободным от контроля государства, достигает бесконечного самоосуществления.

К эффекту присутствия, усвоенного в XVII столетии, присовокупляется рационально-конструктивная деятельность рассказчика, который неутомимо размышляет и трудится над изготовлением предметов домашнего обихода, выращивает и собирает свой первый урожай, просвещает подчиненных и управляет автономным государством. Ирландский писатель Дж. Джойс усмотрел в характере Робинзона Крузо культурно обусловленные черты типичного англичанина и окрестил героя Дефо «британским Улиссом»: «Весь англосаксонский дух заключен в Крузо: мужская независимость; подсознательная жестокость; медленный, но продуктивный разум; сексуальная апатия; практическая, уравновешенная религиозность; расчетливая молчаливость».

Герой-рассказчик не только отправляется, подобно повествователю «Новой Атлантиды», в реальное путешествие к неизведанным берегам, но и является законодателем собственного духовного и материального благополучия. Эпоха Просвещения породила отличного от предыдущих периодов утопического героя, который действует по велению собственного разума ради создания острова Надежды, с расчетливой молчаливостью впитывает опытное знание и стремится к расширению метафизических и физических границ своего мира.

По мысли Н. Соловьевой, лик западноевропейской повествовательной традиции определялся в XVIII в. взаимодействием трех компонентов в области жанрового мышления - romance, history и novel; в эту эпоху как Г. Филдинга, создавшего «Путешествие в иной мир» (A journey from This World to the Next, 1743), так и практически любого значительного писателя, «побуждает сесть и написать о путешествии не только тщеславие, но и гордость, что он знает и видел больше других».

Глобальная экономическая и политическая интеграция XIX в. вызвала к жизни новый вариант художественной концепции мира. Мастера слова представляли человека и мир в реальном свете, во всей полноте их жизненных позиций, убеждений, недостатков и альтернатив изменения. Данные тенденции воплотились в романах «Едгин» и «Возвращение в Едгин» С. Батлера. Главный герой названных произведений обнаруживает черты типичного англичанина викторианской эпохи, который в способах достижения земного благополучия уповает на себя.

Рассказчик Хиггс в романах о стране Едгин, как и тысячи других его соотечественников, держит путь к одной из британских колоний в Тихом океане и грезит о несметных богатствах, ожидающих его там. Пять месяцев своего пребывания в островном государстве Хиггс проводит в доме туземного магната Носнибора, успешно овладевает местным языком, чтобы вести диалог об особенностях государственного устройства Едгина.

«Экскурсоводами» героя по «миру лучшему, чем наш» служат жители страны, представляющие все сферы общества - от монарха и философов до тюремных стражей. После возвращения в Англию Хиггс не отказывается от своего замысла крестить едгинский народ, а затем извлечь для себя из острова прибыль. Таким образом, Батлер предложил новый тип утопического героя, прагматичного по своей природе, но в то же время искреннего в осмыслении преимуществ некоторых политико-социальных атрибутов «мира лучшего, чем наш».

XX век нанес беспощадный удар по несокрушимой вере людей в созидательную силу человеческого разума: научный и социальный прогресс, некогда пропагандируемый, привел человечество к вопиющим последствиям. На фоне довлеющего недоверия к проектам утопического переустройства действительности О. Хаксли написал свой единственный роман-утопию «Остров». Герой романа Уильям Фарнаби отправляется на далекий остров Пала в качестве созерцателя жизненного уклада страны.

Автор проникает в сознание главного героя и излагает проявления духовного взросления протагониста на страницах произведения от третьего лица. Состояние озарения, близкое по своим характеристикам к нирване, достигается главным героем благодаря принятию им постулата буддизма о первостепенной важности сострадания. Путешественники, выведенные на страницах «Утопии» и «Новой Атлантиды», довольствовались описанием сфер жизни тех краев, о которых им довелось слышать или в которых им посчастливилось побывать.

В романах о Робинзоне Крузо и стране Едгин происходил моральный и духовный рост главных персонажей, но эти перемены были засвидетельствованы не кем иным, как самими рассказчиками. Значительное отличие типа персонажа в романе «Остров» состоит в том, что автор передает эмоциональное и духовное развитие протагониста. Хаксли подсвечивает в романе черты утопического героя, прошедшего все стадии ретроспективного и текущего созерцания и благодаря состраданию достигшего единения с идеалом сущего.

На смену гипотетическому повествователю Т. Мора пришел герой-путешественник Ф. Бэкона, которого впоследствии заместил расчетливый созидатель нового мира Д. Дефо, а затем прагматичный критик «мира лучшего, чем наш» С. Батлера. Результатом переосмысления идеала утопического героя в драматическом XX веке стал образ просвещенного созерцанием сострадающего индивида. Магистральные характеристики протагонистов литературной утопии являют собой динамический феномен, метаморфозы которого обусловлены неустанным движением времени.

Особого внимания заслуживают те путешественники, которые, будучи окрыленными иллюзией полного постижения загадок лабиринтов, находили выход из замкнутого мира в мир действительности. Ни чем иным, кроме утраты иллюзий, пересечение известной границы не заканчивалось. Уповать в данном случае оставалось только на спасительную «нить Ариадны», неизменно ведущую к нулевой двуединой точке - негативу реальности и позитиву надежды, с чего снова могло начаться очередное перемещение по лабиринтам совершенства.

«Утопический текст, - формулирует А. Петруччани, - это закрытый лабиринт, путь по которому определен и неизменен, ибо он снабжен указателями; и как бы мы ни пытались сбежать, мы будем снова и снова возвращаться туда же» 43. Единственным безопасным выходом из лабиринта исследователь признает возвращение (путешественника), слово «конец» (произнесенное автором) и закрытие книги (читателем).

В завершении нашего путешествия по лабиринтам совершенства литературной утопии будет ошибкой относить пройденный нами путь к безальтернативному. Ступая на него, мы можем выбирать между целенаправленным поиском выхода и созерцательным продвижением вперед, просвещающим нас на предмет извечных вопросов всеобщего блага. Ведь умозрительные странствования по лабиринтам утопического совершенства также оттеняют постижение глубинных характеристик индивидуального человеческого микромира.
Наука / Литературоведение
Нажми «Нравится» и читай нас в Facebook!

По теме Утопия

Не утопия, а новая реальность!

Мир, который описывает Каббала, представляется утопией. Даже если человек...
Религия

Психотерапевтическая утопия

Революция повседневности Принципиальное отличие психотерапии от решительно всех...
Психология

Каббала и утопия

Идеи каббалы похожи на утопические, но все-таки каббала – это наука. С одной...
Религия

Имя/Название

Опубликовать сон

Гадать онлайн

Пройти тесты

Популярное

К чему саморегулируется Земля?
Эзотерика и планета Земля