Понятие сновидения

Откуда возникает понятие сновидения? Мы в большой мере склонны думать о сновидении как о внутреннем состоянии или процессе, происходящем в человеческой душе, и предполагать, что каждый из нас постигает это понятие на примере самого себя. Однако благодаря такому представлению возникают неразрешимые противоречия. С одной стороны, как можно определить, что внутреннее состояние различных людей является одним и тем же состоянием и, следовательно, что они имеют в виду одно и то же под словом "сновидение"? Даже более того - откуда человек может знать, что внутреннее состояние, которое он потом называет словом "сновидение", в разные моменты времени является одним и тем же? Возможно, в том, как он употребляет сочетание звуков "сновидение", нет достаточной регулярности для того, чтобы даже просто квалифицировать их как слово! Апелляция к собственной памяти об ощущении того, что он каждый раз был в сходном состоянии, будет бесполезной, потому что не будет возможности определить, было ли это ощущение истинным или оно было ложным. Я хочу применить к сновидению сделанное Витгенштейном замечание в ходе критики полученного из "своего собственного" опыта представления о том, чем являются мышление, память, психические образы, ощущения, чувства и т.д.

Некто может надеяться на преодоление этих трудностей с помощью допущения, что описания людьми своих собственных состояний обеспечивают определение того, чем являются эти состояния и являются ли они одними и теми же состояниями. Но если человек придерживается такой мысли (которая вполне корректна), то тогда он не может допустить возникновения вопроса, являются ли эти описания ошибочными, ибо это вновь отбросило бы его к исходным трудностям. Необходимо исследовать эти описания в качестве критерия того, что представляют собой внутренние явления. ""Внутренний процесс" нуждается во внешних критериях" (Витгенштейн).

Следует сказать, хотя это и кажется парадоксальным, что понятие сновидения производно не от сновидений, as от описаний снов, то есть того обыденного явления, которое мы называем "рассказыванием сна". Если после пробуждения от сна ребенок говорит нам, что он видел, делал и думал о разных вещах, ни одна из которых не может быть истинной, и если в его отношении к этим событиям не наблюдается изобретательного вымысла, а присутствует непосредственность, то мы можем сказать ему "Это был сон". Мы не спрашиваем, действительно ли ему снился сон или это только ему кажется.

"Люди, просыпаясь, рассказывают нам об определенных событиях (что они были там-то и там-то и т.д.). Тогда мы обучаем их выражению "Я видел сон", которое предполагает некое повествование. Потом я иногда спрашиваю "Ты видел какой-нибудь сон этой ночью?", и мне отвечают "да" или "нет", иногда рассказывая содержание сна, иногда нет. Это и есть языковая игра...

Должен ли я теперь делать какие-либо предположения относительно того, введены ли люди в заблуждение своей памятью или нет; действительно ли они видели эти образы или это только им кажется после пробуждения? И какое значение имеет этот вопрос? И какую цель? Задаем ли мы сами себе когда-нибудь такой вопрос, когда кто-то рассказывает свой сон? А если нет - потому ли, что мы уверены, что его память не может подвести его? (И предположим, что это был бы человек с особенно плохой памятью.)" (Витгенштейн).

То, что этот вопрос не возникает, является не только фактической стороной дела, но существенной стороной обсуждаемого нами понятия сновидения. Если кто-то спрашивает, действительно ли сновидения соответствуют отчетам о них, то этот человек должен, по-видимому, обладать какой-то идеей, чтобы определить сущность этого вопроса. Он не станет использовать отчет о сновидении в качестве критерия того, чем является сновидение, и поэтому он должен будет понимать под "сновидением" нечто другое.

"Допущение, что сны могут приносить важную информацию о тех, кто их видит, делает эту информацию истинным содержанием снов. Вопрос о том, подводит ли спящего его память, когда он рассказывает свой сон после пробуждения, не может возникнуть, пока мы действительно не введем новый критерий "соответствия" отчета о сновидении самому сновидению, который дал бы нам понятие "истины" в отличие от "истинности"" (Витгенштейн).

Мы говорим о "запоминании" снов, и, если мы рассмотрим это выражение, оно может предстать перед нами как злоупотребление языком. Когда мы с философских позиций размышляем о памяти, то приходит на ум парадокс такого рода. Я вчера произнес определенные слова. Сегодня меня просят воспроизвести содержание этих слов. Содержание, которое я передаю, является правильным или ошибочным. Это определяется тем, соответствует ли это вашему мнению или мнению других свидетелей, и, возможно, также тем, правдоподобно ли оно в свете того, что известно о вас и обо мне и о вчерашних обстоятельствах, а возможно, еще и о других вещах. Но когда я говорю о запоминании сновидений, то не существует ничего, кроме моего варианта содержания сна (который обеспечивается тем, что я понимаю слова, составляющие его), что бы определяло, является ли он верным или ошибочным. Я могу слегка улучшить его, рассказав сон второй раз, - но только слегка. Если бы я менял его очень сильно и по многу раз, то тогда больше нельзя было бы сказать, что я "рассказывал сон". Мое речевое поведение было бы слишком непохоже на поведение, составляющее основу понятия сновидения. (Говорят, что пациент, подвергающийся психоанализу, может после шести месяцев обследования радикально изменить свой первый отчет о сновидении. Поскольку эта реакция так необычна для нормального явления рассказывания снов, то, думаю, лучше будет сказать, что в психоанализе имеет место иное понятие сновидения, чем утверждать, что в психоанализе обнаруживают то, что человек видел во сне на самом деле.) То, что нечто является недостоверным или невозможным, думаю, не доказывает того, что я этого не видел во сне. Во сне я могу делать невозможное в любом смысле этого слова. Я могу взобраться на Эверест без кислорода и могу определить квадратуру круга. (Что может быть более бессмысленным, чем полагать, что кто-то был не в состоянии отличить высказываний от столов? Но Мур видел сон, в котором он не мог этого сделать.) Поскольку ничто не может считаться определением того, является ли моя память о сне достоверной или ошибочной, какой смысл тогда в данном случае может иметь слово "память"?

Но, конечно, говорить о "запоминании снов" не есть злоупотребление языком. Нас научили этому выражению. Мы должны только быть внимательны к его действительному употреблению и к тому, насколько резко оно отличается от употребления "запоминать", которое появилось в нашей парадигме. Рассмотрение же этих результатов с помощью, к примеру, следующего аргумента заранее обречено на провал.

"Сновидение есть реальное переживание. И пока сны остаются в памяти, они должны рассматриваться как переживания сознания. В той же мере, в какой корректным будет сказать, что спящий видит сон, а ему не только снится, что он видит сон, правильно говорить, что спящий на самом деле отдает себе отчет в содержании своего сна, а не только ему снится, что он отдает себе в этом отчет" (Йост и Калиш).

Я не понимаю, что могло бы означать первое утверждение ("Сновидение есть реальное переживание"), кроме того что люди действительно видят сны, это невозможно отрицать. Один философ говорит о "теории, согласно которой мы не видим снов, но только помним, что видим сны" (Мансер). Но если это "теория", то она происходит из смешения критериев сновидения. Второе утверждение в аргументации, приведенной выше ("И пока сны остаются в памяти, они должны рассматриваться как переживания сознания"), казалось бы, заключает в себе ошибку, так как его авторы явно полагают, что все случаи употребления слова "запоминать" соответствуют одной парадигме. Если я сегодня помню, что кто-то вчера хлопнул в ладоши, то вчера я должен был отдавать себе отчет в том, что кто-то хлопнул в ладоши. Следует ли из этого, что если я сегодня помню сон, который я видел прошлой ночью, то я прошлой ночью должен был отдавать себе отчет в этом сне или в его содержании? Во-первых, нет оснований думать, что "запоминание снов" влечет за собой те же импликации, что "запоминание физического события". Во-вторых, что касается невозможности установить то, что некто отдавал себе в чем-то отчет, в то время как он спал, и возможности установления того, что он видел сон, то как это может следовать из того, что он помнит свой сон, что он отдавал себе отчет в том, что видел сон, в то время как он его видел? Последнее и самое важное: в чем состоит значение этого философского утверждения? (Ибо оно не только претендует на то, чтобы назвать сны переживанием сознания, потому что мы говорим о "запоминании" снов.) Каковы критерии для того, чтобы сказать, что спящий отдает себе отчет в том, что видит сон? Я не вижу ничего, чем бы это могло быть, кроме его рассказа о сне после пробуждения. Если это так, тогда предложение, которое употребляет философ, "Люди отдают себе отчет в своих снах" имеет примерно такой же смысл, как употребление предложения "Люди видят сны". Следовательно, абсолютно ничего не говорит философское утверждение "Когда люди видят сны, они отдают себе отчет в этом" (или: "Сны есть переживания сознания").

Знаю, что кто-то хочет выразить свой протест: "Сказать, что кто-то видел сон, не означает того же, что сказать, что после пробуждения у него было ощущение, что он видел сон. Нет: он имеет в виду, что до и после ощущения о сне сон был на самом деле". Кое-кто еще может добавить: "Впечатление появляется у человека, когда он просыпается, а сон имеет место, когда он спит; поэтому они не могут быть одним и тем же".

Но я не пытаюсь утверждать, что сон и есть чье-то впечатление после пробуждения о том, что он видел сон. На самом деле я не пытаюсь говорить, чем являются сновидения. Я не понимаю, что это вообще могло бы означать. Я просто исхожу из того, что в нашем повседневном обсуждении сновидений, которое мы определили выше, вопрос о том, что человек видел сон, сводится к тому, что он рассказал сон или сказал, что видел его.

Нелегко понять связь между снами и выводом после пробуждения о том, что человек видел сон. Сон и вывод после пробуждения - не одно и то же в том смысле, как не одно и то же утренняя звезда и вечерняя звезда. Являются ли они двумя совершенно различными феноменами? Скажем, что это так. Сразу возникает вопрос: как связаны эти два феномена? Можем ли мы сказать, что они логически независимы друг от друга в том смысле, что одно могло бы существовать независимо от другого? Теперь можно подумать о случае, в котором человек ошибочно полагает, что ему не снились сны: например, он проснулся посреди ночи и рассказал кому-то сон, но, когда он проснулся утром, у него было ощущение, что он спал без сновидений. Возможность такого случая тем не менее не доказывает логической независимости снов от впечатлений после пробуждения, потому что здесь мы основываемся на рассказывании человеком сна ночью как на установлении того факта, что он видел сон. Если мы попытаемся предположить, что человечество может рассказывать сны, никогда не видя снов, или может видеть сны, никогда не рассказывая снов, мы окажемся в затруднительном положении относительно того, как же тогда установить существование сновидения. Мы можем сказать, что сны и впечатления после пробуждения - это два разных явления. Но не два логически независимых явления.

Одна из причин трудности, которую мы испытываем, - это искушение думать, что когда кто-то устанавливает критерий чего-либо и говорит, чем это нечто является, то он определяет этот феномен. Но это неверно. Критерием того, что кто-то натер ногу, являются его действия и слова по этому поводу, но не сама натертая нога. Кто-то, возможно, будет склонен думать, что не может быть критерия (чего-либо, что решит вопрос с достоверностью) того, что некто натер ногу или видел сон, а могут быть только различные "внешние" явления, которые эмпирически взаимосвязаны с натертой ногой и сновидениями. Тем не менее такой взгляд противоречив: без критерия для определения того, каким образом произошли эти явления, взаимосвязь между ними не может быть установлена. При отсутствии критериев предложения "Он натер ногу" и "Ему приснился сон" не имели бы употребления - ни корректного, ни некорректного. Мы должны допустить, что имеется критерий употребления "Он видел сон", а также допустить, что это не говорит нам о том, чем является сон, не определяет "сущности" сновидения (что бы последнее ни означало), но дает условия (правила), определяющие, является ли утверждение "Он видел сон" истинным или ложным.

Наше замешательство в связи с критерием сновидения упирается отчасти в тот факт, что предложение, для которого мы хотим выработать критерий, стоит в прошедшем времени. Как может событие в настоящем - рассказ человека о сне - быть критерием чего-либо, что произошло до этого, то есть самого сна? Ну а почему бы нет? Если мы отказываемся от предположения, что критерий и нечто, что определяется этим критерием, должны быть тождественны, то почему событие в настоящем не может быть критерием события прошлого? Мы чувствуем нежелание допускать, что это возможно, и склонны думать, что критерий того, что сон имел место, должен быть обнаружен в нашем поведении и в каком-либо психологическом процессе, который предположительно должен происходить одновременно со сном. Это нежелание в большой степени обусловлено предположением, о котором говорилось выше. Но сопутствующим фактором служит определенная нелепость, присутствующая на периферии наших обычных разговоров о снах. Я объясню сейчас, что имею в виду.

Если молодой влюбленный произносит во сне имя своей избранницы и при этом улыбается и вздыхает, то в этом случае было бы естественным сказать "Ему снится его возлюбленная". Но как мы будем употреблять это предложение? Подразумеваем ли мы, что, проснувшись, он будет в состоянии рассказать сон или по крайней мере сказать, что тот ему снился? Является ли критерием в этом случае его свидетельство после пробуждения или его поведение во сне? Мы говорим о собаке, когда она воет во сне и сучит лапами: "Ей, должно быть, снится сон", - и здесь не возникает вопроса о том, что она скажет нам, когда проснется. Это употребление языка не вполне серьезно: никто не станет извлекать практических следствий из предположения, что собаке снится сон. Но в случае с молодым человеком, который произносит во сне "Мэйбл", мы можем сделать важный вывод (например, что он увлечен какой-то другой девушкой). Если после пробуждения он не расскажет сон, то мы можем сказать "Ты забыл его". Но как мы употребляем это выражение? Означает ли оно просто "Итак, ты не можешь рассказать сон" или оно означает "На самом деле ты видел сон, но теперь он ускользнул из твоего сознания"?

Можно предположить, что когда мы говорим "Ему снится сон" на основании его вздохов и бормотания во сне, то либо мы используем его поведение в качестве критерия того, что он видит сон, либо как основание для доказательства того, что он будет в состоянии рассказать сон, что в свою очередь потом станет нашим критерием. Это было бы так, если бы наше употребление языка всегда было ясным (тем или иным путем) и всегда имело бы определенную цель. Я полагаю, что в данном случае это не так. Когда мы говорим, что некто видит сон, на основании его поведения во сне, наши слова не могут быть определенной альтернативой чего-либо другого и действительно не имеют ясного смысла.

Случай с ночными кошмарами представляет собой нечто другое. Определенно, что есть некий смысл в употреблении слов "ночной кошмар", в котором критерием является поведение. Когда человек вскрикивает, бьется, кажется напуганным, когда его трудно разбудить и он, разбуженный, продолжает проявлять признаки страха, то мы называем это ночным кошмаром независимо от того, сможет ли он рассказать сон. Как бы то ни было, его состояние настолько не похоже на парадигму обычного сна, что по меньшей мере проблематично, можем ли мы сказать, что он спал в то время, когда продолжались все это смятение и борьба?

Эти необычные и забавные явления в нашем употреблении языка не должны затемнять тот факт, что первоначальное понятие сновидения имеет в качестве критерия не поведение спящего человека, но его последующее свидетельство. Если человек рассказывает сон, на том основании, что он спал совершенно тихо и спокойно, нам не придет в голову сомневаться, что сон действительно имел место. В этом смысле "сновидение" обладает содержанием (сновидение собаки содержанием не обладает), которое описывается, когда человек рассказывает свой сон. Сновидение в этом первоначальном смысле представляет большой интерес для людей и ставит перед ними философские проблемы. Сновидение, которое имеет чисто поведенческий критерий, большого интереса не представляет.

Вероятно, самой важной причиной трудностей, касающихся "критерия свидетельства", является тот факт, что никто не может применить этот критерий к самому себе. Никто не может, используя этот критерий, заключить, что сам видел сон. Его применяют только в контексте "Ему снился сон", но не в случае "Мне снился сон". Эта асимметрия кого-то может привести к отрицанию того, что и предложения в третьем лице управляются этим критерием. "Я не определяю, что я видел сон, на основании своего рассказа о сне. Я употребляю предложения "Я видел сон" и "Он видел сон" в одном и том же смысле. Следовательно, тот факт, что другой человек рассказывает сон, не может быть для меня определяющим при утверждении, что он видел сон". Трудности в такой ошибочной аргументации коренятся в выражении "в одном и том же смысле". Можно корректно утверждать, что два предложения употребляются в одном и том же смысле, по контрасту, например, со случаем, в котором слово "сон" в одном из них будет означать дневной сон. Но что значит здесь "один и тот же смысл"? Употреблять предложение этой асимметричной пары в одном и том же смысле (в той степени, в какой они могут быть употреблены в одном и том же смысле) - значит употреблять их обычным способом, в котором рассказывание сна служит критерием верификации для одного, но не для другого. Употреблять предложение "Я вешу 170 фунтов" и "Он весит 170 фунтов" в одном и том же смысле, напротив, означает использовать их в соответствии с одним и тем же способом верификации (то есть одним и тем же или сходным способом взвешивания). Выяснение значения предложения "в одном и том же смысле" в первом и третьем лицах зависит от выяснения того, что является их нормальным употреблением. Невозможно определить, что является их нормальным употреблением, исходя из того факта, что они употреблены в одном и том же смысле.

Разве из того факта, что кто-то не использует указанный выше критерий для решения того, видел ли он сон, следует, что существует такая вещь, как знание того, что некто видел сон? Нет. У кого-нибудь иногда бывают основания для такого заключения, и это является знанием в собственном смысле слова. К примеру, он проснулся с ощущением, что только что покрасил стены своей спальни в голубой цвет, но обнаруживает, что стены такие же желтые, как вчера: "Значит, это был сон". Обнаружить, что какое-то происшествие приснилось человеку, - значит обнаружить, что ощущение, которое у него возникло после пробуждения, ложно. Но так же, как человек может знать, что он видел сон, точно так же он может ошибаться на этот счет. Например, вы просыпаетесь с ощущением, что в течение ночи в вашу комнату входил полисмен; другие люди, находившиеся в доме, говорят, что этого не было; вы решаете, что вам это приснилось, но это событие произошло на самом деле, и другие просто сговорились, чтобы ввести вас в заблуждение. Предположим, что вы просыпаетесь с ощущением, что чувствовали боль в ноге на протяжении всей ночи, но вы не знаете, был ли это сон или реальность. Будет ли невозможным решить этот вопрос? Нет, это отнюдь не невозможно. Кто-то мог слышать ваш крик и видеть, что вы держались за свою ногу в какой-то момент ночи. Здесь есть соблазн думать, что в случае с болью нет разницы между "реальным" и "приснившимся". Но разница здесь не меньше, чем между тем, что вы поссорились с кем-то, и тем, что вам приснилось, что вы с кем-то поссорились.

Я склонен думать, что утверждения типа "Я видел во сне то-то и то-то" всегда выводимы из реальности логическим путем. Я не имею в виду того, что человек всегда приходит к ним путем эксплицитного процесса логического вывода, скорее он всегда может защитить их в качестве выводов из определенных или предполагаемых фактов. Если бы кто-нибудь спросил вас, откуда вы знали, что видели во сне то-то и то-то, вы всегда могли бы сослаться на нечто, что, по-вашему, доказывало или делало вероятным, что то, о чем идет речь, не происходило в действительности и, стало быть, приснилось вам.

Если что и не требует подтверждения, так это ваше заявление, будто у вас было ощущение, что происходило то-то и то-то (при этом вы можете верить или не верить в то, что оно происходило на самом деле). В этом смысле вы не можете узнать, видели ли вы сон, хотя можете узнать, что кто-то другой его видел. Имеет смысл определить, соотносится ли ваше ощущение с реальностью; обнаружить, что оно с ней не соотносится, - значит обнаружить, что это был сон.

Я говорил ранее, что во сне все возможно. Почему это так, легко увидеть. Если мы знаем, что определенное явление невозможно в реальности, после пробуждения становится ясно, что ощущение того, что оно произошло, ложно; поэтому мы знаем, что человеку приснилось нечто невозможное в реальности. Когда есть выбор между сном и реальностью, то невозможность явления помещает его в сон.

Мое утверждение, что вопрос "Откуда вы знаете, что вы видели во сне то-то и то-то?", который может иметь только описанный выше смысл, способен повлечь за собой противоречие с утверждением, сделанным в начале этой главы, а именно: в наше понимание сновидения входит тот факт, что мы не задаем вопроса, действительно ли человек видит сон или это ему только кажется. Но это не противоречие. Подразумевалось, что когда кто-то после пробуждения "помнит" определенные события и мы знаем, что они на самом деле не происходили, то мы говорим, что он их видел во сне, то есть они "произошли во сне". В дальнейшем даже не возникает вопроса, действительно ли сон или события сна имели место тогда, когда человек спал. Если человек просыпается с ощущением, что он наблюдал за чем-то или совершал какие-то поступки, и известно, что он не наблюдал и не совершал этих поступков в реальности, то можно считать, что они ему приснились. В выяснении того, действительно ли сновидение имело место и соответствует ли что-либо его памяти о сновидении, проблем не возникает.

Заметим, что, когда кто-то говорит, что он видел во сне то-то и то-то, он не подразумевает, что, когда он спал, он отдавал себе отчет, что спит или что видит сон. Когда он говорит "Я видел во сне то-то и то-то", он имеет в виду, во-первых, что, когда он проснулся, ему казалось, что то-то и то-то произошло, и, во-вторых, что то-то и то-то не происходило. Здесь просто нет места для предположений того, что он отдавал себе отчет в чем-либо, когда спал. Его свидетельство, что он видел сон, не влечет за собой этого бессмысленного следствия.

Я сказал, что утверждение "Я видел во сне то-то и то-то" подразумевает, что то-то и то-то не происходило в реальности. Рассмотрим сон Фараона, приведенный в Генезисе XLI, 17-24 (исправленное стереотипное издание):

"Вижу, как во сне я стоял на берегах Нила; и семь коров, жирных и лоснящихся, вышли из Нила и питались камышовыми зарослями; и семь других коров вышли после них, жалкие, и изможденные, и худые, каких я никогда не видел во всей земле Египта. И худые и изможденные коровы пожрали семь жирных коров, но, когда они съели их, никто не знал, что они съели их, ибо они были столь же изможденными, как и прежде. Тогда я проснулся. Также я видел в своем сне семь колосьев, растущих из одного стебля, полных и хороших; и семь колосьев увядших, тонких, разрушаемых восточным ветром, обвевающим их, и тонкие колосья поглотили семь хороших колосьев".

Вполне очевидно, что, если Фараон полагал, что в течение ночи он действительно выходил и стоял на берегах Нила и видел, как семь худых коров пожирают семь жирных коров, он не включил бы в свой рассказ выражение "в моем сне". Но предположим, что рассказ Фараона начинался бы примерно так: "Вижу, как ночью мне показалось, что я стою на берегах Нила. И мне казалось, что семь коров, жирных и лоснящихся, вышли из Нила и питались прибрежным камышом..." Имело бы силу его утверждение, что он стоял на берегах Нила и прочее, если бы подразумевалось, что это не казалось ему? (Ср. замечание Декарта: "...во сне нам постоянно кажется, что мы чувствуем или представляем бесконечное множество вещей, которых не существует".) Да. Представим себе, что было по независимым причинам известно, что в некоторый момент времени в течение ночи ему показалось, что произошли эти события. Предположим, некто наблюдал за ним, сидящим в постели и восклицающим: "Вижу, вот Нил передо мной, и вдруг, о чудо, семь коров, жирных и лоснящихся..." Представим, что он пристально смотрел, жестикулировал и показывал пальцем, как человек, у которого галлюцинация. Тогда бы мы поправили его утреннее повествование, сказав: "Нет, это был не сон. У тебя была галлюцинация примерно в середине ночи, когда эти события являлись твоему сознанию". (Я отрицаю, что сновидение qua сновидение есть нечто кажущееся, являющееся или "подобное реальности". Рассказывая сон, кто-то тем не менее может сказать "казалось..." в том случае, если имела место некая неопределенность или недостоверность в самом сне. В других случаях употреблять это выражение было бы неверно.) Существует ограничение, которое должно покоиться на принципе, что если "Я видел во сне, что р", то "неверно, что р". Некто в Калифорнии однажды ночью мог видеть сон, что сгорело Вестминстерское аббатство, и на следующий день узнать, что это действительно произошло. В этом смысле сон мог бы рассматриваться как "соответствующий действительности". Но если его повествование о сне содержит такие утверждения, как "Я видел, как оно горело", "Я слышал, как с грохотом рушились стены" или "Мне казалось, что я мог видеть, как оно горело, и слышать, как с грохотом рушились стены", - эти утверждения, дающие остенсивный отчет об имевшем место во время сна переживании, являются ложными. Если мы попытаемся рассмотреть утверждения, из которых состоит сон, в их обыденном употреблении, за пределами рассказывания снов, тогда те из них, которые являются остенсивным отчетом о переживаниях говорящего, являются необходимо ложными - так как, если бы они не были ложными, они бы не могли в обычном смысле слова принадлежать к описанию сна. (Таким образом, утверждение о том, что это дело случая, что визуальные, аудиальные и тактильные содержания снов "не соответствуют действительности", является ошибочным.) Существует тем не менее другой путь, когда все утверждения в отчете о сне, остенсивно описывающие как переживания, так и физические события, могут быть приняты, но в такой форме: "Мне снилось, что р влечет за собой р".
Нажми «Нравится» и читай нас в Facebook!

По теме Понятие сновидения

Понятие нашей великой силы

(Что касается тех), кого я ограничивал в собирании всех падших - и писаний нашей...
Магия

Возможности сновидения. Контроль сновидения

Средством контроля сновидения может стать что-либо слепленное из "фантазийной...
Магия

Сновидения. Контроль сновидения

Внутри себя вы располагаете огромным ресурсом знаний. Вы можете сделать их...
Магия

Сон и сновидения

Сегодня мы будем говорить о сне и сновидениях. Мы можем подумать о том, какое...
Магия

Сны и сновидения

Введение С глубокой древности сны были чем-то удивительным для человечества...
Магия

Сны и Сновидения

Для тoгo, чтoбы xopoшo зaпoминaть cнoвидeния, cлeдyeт eжeнeдeльнo мeнять...
Магия

Опубликовать сон

Гадать онлайн

Пройти тесты

Популярное

Денежные правила из-за кошелька. Кошелёк и удача
Интересная мотивация полюбить полезное чтение