Почти всё о любви

Научно-популярное издание. Книга. "Почти всё о любви". Рассказано о взаимоотношениях мужчины и женщины. О семье, о различных проблемах между противоположными полами, и об их решениях.
Примечание. Контроль, создания электронной версии книги, осуществлялся, с помощью программы-читалки, AlReader 2.5, (NeverLand AlReader 2.5) версии 2.5.911.3 (Главное окно этой программы, при открытии, выглядит как открытая настольная книга.)

Читать книгу Почти всё о любви онлайн

«...На что же смогу я надеяться, если я потеряю те­бя, и что сможет еще удерживать меня в этом земном странствовании, где у меня нет утешения, кроме тебя, да и это утешение — только в том, что ты жив, ибо все прочие радости от тебя для меня недоступны...»

Началось же земное странствование ее на самой заре XII века: в году то ли 1100, то ли 1101 — точно не ус­тановлено. И уж ровно ничего не известно йам о роди­телях и детстве ее, дошли лишь название монастыря, в котором изучала она латынь и мудрость античных клас­сиков, — Аржантейль, и имя дяди, удочерившего ее, — Фульбер. Но если первые семнадцать лет ее растворены в сумерках рассвета, то подробности последовавших за­тем удивительных десятилетий, начиная с того часа, ког­да в доме парижского каноника Фульбера поселился ма­гистр Абеляр, пожелавший обучать юную племянницу ка­ноника Элоизу философии, вот уже почти тысячелетие ранят человеческие сердца. Самому Абеляру исполнилось тогда сорок; был он редкостно умен, образован, бесстра­шен и славен, как никто во Франции; его диспуты с ор­тодоксами католической церкви запоминались, как пят­надцатью столетиями раньше в Афинах беседы Сократа, которого Абеляр почитал высоко; чтобы учиться у несрав­ненного магистра тонкому искусству диалектического мыш­ления, юноши, оставив родину, семью, возлюбленных, тя­нулись в Париж с самых далеких окраин Европы...

«Кто даже из царей и философов мог равняться с то­бой в славе? Какая страна, город или поселок не горели желанием увидеть тебя?»

Абеляр обманул каноника Фульбера: он полюбил тай­но Элоизу еще до того, как поселился в его доме. И стал не учителем ее, а возлюбленным. Потом уже, когда

судь­ба нанесла ему ударов больше, чем может выдержать самый мудрый и сильный, он нашел достаточно в себе чистосердечия, чтобы написать о тех днях: «Руки чаще тянулись к телу, чем к книгам, а глаза чаще отражали любовь, чем следили за написанным».

Теперь он писал не философские трактаты, а любов­ные стихи: их разучивали рыцари и ремесленники, куп­цы, горожане и горожанки и распевали не только в Па­риже. Это была любовь большая, естественная и долго­жданная, как шар солнца, расплавляющий изнутри тяж­кое, уродливое тело тысячелетней тучи. - Ночью, когда Абеляр мирно спал, люди, нанятые ка­ноником Фульбером, жестоко изувечили его.

і«Скажи мне, если можешь, только одно: почему по­сле нашего пострижения, совершенного исключительно по твоему единоличному решению, ты стал относиться ко мне так небрежно и невнимательно, что я не могу ни отдохнуть в личной беседе с тобой, ни утешиться, полу­чая от тебя письма? Объясни мне это, если можешь, или же я сама выскажу то, что чувствую и что уже все по­дозревают.

Тебя соединяла со мной не столько дружба, сколько вожделение, не столько любовь, сколько пыл страсти. И вот, когда стало невозможно то, чего ты желал, одно­временно исчезли и те чувства, которые ты выражал ради этих желаний. О возлюбленнейший, это догадка не столь­ко моя, сколько всех, не столько личная, сколько общая, не столько частная, сколько общественная. О, если бы так казалось мне одной, о, если бы твоя любовь нашла что-нибудь извиняющее, отчего — пусть немногого — ус­покоилась бы моя скорбь! Если уж я лишена возможно­сти лично видеть тебя, то подари мне сладость твоего образа в твоих высказываниях, которых у тебя такое изобилие», — писала она ему из бедной, суровой обите­ли через семнадцать лет после разлуки.

Это были тяжелые годы и для Абеляра: католическое духовенство осудило его как еретика и заставило собст­венноручно сжечь философский трактат, в котором он за­щищал доводы человеческого разума. Абеляр бедствовал в дальней обители на берегу океана, каждый день ожи­дая, что его отравят или заколют...

«Будучи юной девушкой, я обратилась к суровой мо­нашеской жизни не ради благочестивого обета, а лишь по твоей воле. Ведь я не могу ожидать за это никакой награды от бога. Очевидно, что я так поступила совсем не из любви к нему...»

Самое замечательное в этом письме, может быть, его начало: обращение — «господину, а вернее, отцу, супру­гу, а вернее, брату, служанка, а вернее, дочь, супруга, а вернее — сестра, Абеляру — Элоиза». Но и этих чело- вечнейших уточнений ей казалось недостаточно, она ищет «еще более нежное и чистое имя, которое только можно измыслить».

«Пока я наслаждалась с тобой любовью, многим было неясно, почему я так поступаю: по любви ли к тебе или ради чувственности. Ныне же конец являет, что побуж­дало меня вначале...»

^ядом с кельей, в которой жила, она сама похоронила его еще через шесть лет — еретика, чьи сочинения были осуждены церковью и папой.

Она не участвовала в диспутах и не оставила после себя трактатов, до нас дошли не философские сочинения а письма Абеляру. Их стоило бы назвать не любовными, а тем новым, нежным и чистым именем, которое на хотела и не сумела «измыслить».

Она была моложе Абеляра на двадцать два года, но если искать название чувству, которое насыщает ее пись­ма, то самое точное, пожалуй, — духовное материн­ство.

Она подарила человечеству больше, чем даже талант­ливые сочинения. Она внесла в мир самое себя. Она была в самом чудесном и полном смысле этого слова — луч солнца, высвечивающий возможность иных, высших, истинно достойных человека форм любви, которую ничто не может убить.

Элоиза первой в истории человеческих чувств — соб­ственной личностью, судьбой — выразила мысль, кото­рая стала потом истиной: целомудрие надо понимать не физически — это цельность духа.

И она первой убедила навечно: «Сказать: «Я тебя люблю» — значит сказать: «Ты не умрешь».

Новая замечательная эпоха — Возрождение — нача­лась, в сущности, с отношений Элоизы и Абеляра, она началась не с великого зодчества, не с великой живописи и не с великих путешествий, а с великой любви. Новая глава в истории человеческого духа открывается строкой о любви...

Через сто пятьдесят лет девятилетний мальчик Дан­те увидит девочку Беатриче, «одетую в благороднейший алый цвет», и, став великим поэтом, расскажет о любви к ней в книге «Новая жизнь», а потом в «Божественной комедии».

Может быть, он и не стал бы великим, если бы не полюбил, не изведал космическую мощь чувства, «что движет солнце и светила».

Этой строкой, как известно, заканчивается «Божест­венная комедия».

Потом молодой Петрарка увидит в авиньонской церк­ви Лауру...

Существовали ли Беатриче и Лаура в действительно­сти? А если существовали, то были они для Данте и Петрарки «очаровательными абстракциями» или же ве­ликие поэты любили их как подлинно живых, реальных женщин?

Добросовестные историки перерыли архивы и доказали с нотариальной точностью, что Беатриче и Лаура действительно существовали.

Второй же вопрос относится к той области человече­ских отношений, которая не оставляет в архивах юриди­чески бесспорных документов. Сонеты и канцоны — не нотариальные записи.

Кто-то из философов однажды обмолвился, что опыт любви — самый потрясающий опыт человека. Что бы ни говорили и ни писали о парадоксах любви, в этом потрясающем опыте существует

нечто если не математи­чески точное, то нравственно непреложное, бесспорное; несмотря ни на что существуют сумасшедшие закономерно­сти, гармония странностей. Иначе это и не было бы опы­том, то есть миром, отвоеванным у хаоса. И чтобы по­нять. любовь Петрарки к Лауре — «заурядной жене» за­урядного авиньонца, имевшей одиннадцать детей! — на­до углубиться не в архивы, а в самый потрясающий опыт человека.

О том, кто любит, говорят иногда, что новое состо­яние души делает для него окружающий мир нереальным. Мне кажется, точнее было бы утверждать, что этот чело­век видит в окружающем его мире новые реальности.

Более того, по степени точности ощущения этих новых реальностей можно судить, действительно ли человек лю­бит. И когда Петрарка пишет: «Все — добродетель, муд­рость, нежность, боль — в единую гармонию сомкнулось, какой земля не слышала дотоле. И ближе небо, внемля ей, нагнулось; и воздух был разнежен ею — столь, что ни листка в ветвях не шелохнулось», то в этом ощуще­нии единства между человеком и космосом, в понимании того, что сердце и листва составляют целое, — мудрость любви, а не холодного умозрения.

Поэзия — от легендарной Сафо до нашего Николая Заболоцкого — подтверждает: истинной любви более, чем точным наукам, дано открыть эту новую реальность — родство между нашим существом и Плеядами, горящими на небе, или ритмом волнующегося моря. Это родство обыкновенно бывает

закрыто от нелюбящего человека: ему кажется, что он существует сам по себе, и мысль, что человеческое сердце и галактики живут, возможно, по одним и тем же законам, не вызывает у него особенного доверия. Он не пережил той минуты, когда это от­крывается изнутри.

Ну вот, я раскрыл томик Петрарки, чтобы выписать те строки, и уже не могу тотчас же отстранить его от себя.
Литература / Методическая литература
Нажми «Нравится» и читай нас в Facebook!

По теме Почти всё о любви

Салат из шпината

Для этого салата можно взять любую зелень, лиственную, типа шпината. Его можно...
Журнал

Видео мобильный телефон

Не правда ли впечатляющее зрелище, когда на концерте, во время какой-то...
Журнал

Миниатюра

Новая рецензия Shrike на 'Попытка понять...' angi: К этому жанру, пожалуй...
Журнал

Авторы книг

Опубликовать сон

Гадать онлайн

Пройти тесты

Популярное

Сегодня. Выбор с уровня Души
Как активировать руны для привлечения денег и удачи